ДНЕВНИК

ВЫЕЗДКИ

ДЖЕЙМС ФИЛЛИС

ГЛАВНЫЙ БЕРЕЙТОР ЦЕНТРАЛЬНОЙ КАВАЛЕРИЙСКОЙ ШКОЛЫ

В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

ПАРИЖ

ЭРНЕСТ ФЛАММАРИОН

ИЗДАТЕЛЬ

Улица Расин, 26, близ Одеона

1903

ДНЕВНИК ВЫЕЗДКИ

ВСЕ ПРАВА НА ПЕРЕВОД И ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ ЗАЩИЩЕНЫ

ДНЕВНИК

ВЫЕЗДКИ

ДЖЕЙМС ФИЛЛИС

ГЛАВНЫЙ БЕРЕЙТОР ЦЕНТРАЛЬНОЙ КАВАЛЕРИЙСКОЙ ШКОЛЫ

В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

ПАРИЖ

ЭРНЕСТ ФЛАММАРИОН

ИЗДАТЕЛЬ

Улица Расин, 26, близ Одеона

1903

Эта книга посвящается

ГОРОДУ ПАРИЖУ

в знак

живой и глубокой признательности.

Париж — не только самый гармоничный из всех городов, с его небом, памятниками, традициями, с его живописной и плодотворной сутолокой. Париж — это прежде всего то место на свете, где встречаются самые образованные умы, самые зоркие наблюдатели, самые утончённые из щёголей, а также самые щеголеватые из утончённых. Париж полон незаурядных натур с верным чутьём, сведущих во всех искусствах, презирающих всё, что не есть само совершенство, и неизменно бодрствующих в заботе о возможном прогрессе.

Двадцать пять лет я работал на глазах у этой светской, художественной и литературной элиты, которая всё пропускает сквозь сито, которая завтра не станет вам рукоплескать, если вы не сделаете лучше, чем сегодня, и чья ясная, беспощадная и тонкая критика есть одновременно и расплата, и побуждение для всякого, кто стремится развивать науку или искусство.

Могу с законной гордостью сказать, что сумел воспользоваться такой школой. Двадцать пять лет ежедневного общения с самым избранным обществом, с заслуженными знатоками, с самыми взыскательными спортсменами, двадцать пять лет непрестанного труда научили меня, что всегда можно сделать лучше, даже после того как сделал хорошо. Мой вкус очистился, я лучше разглядел сильные и слабые стороны методов, моё знание верховой езды росло соразмерно моим усилиям, и по мере того как эти усилия всё лучше отвечали моим желаниям, я становился всё требовательнее к себе.

Вот почему я посвящаю эту книгу несравненному городу, вдохновителю, к которому люди воли никогда не обращаются напрасно. Ведомый парижским вкусом ценителя — столь сведущим, столь проницательным, столь безошибочно осведомлённым, — я старался, насколько позволяли мои силы, внести в верховую езду всё совершенство частностей и целого, все тонкости, без которых наука или искусство остаются неполными. Благодаря Парижу я увереннее шёл своим путём обновления и прежде всего понял, что на бесконечной дороге, где всякий успех зовёт за собой другой, девизом хорошего всадника должно быть:

«Вперёд!»

Джеймс Филлис.

ПРЕДИСЛОВИЕ

В литературе о верховой езде эта книга — новинка. Все, кто писал о верховой езде, естественно, ставили себе задачей вывести общие принципы, которые могла дать им более или менее осмысленная практика. Они советовали применять формулы; и хотя установить разумные аксиомы, которым должны подчиняться отношения лошади со всадником, безусловно, нелегко, всякий, кто подходил к лошади с книгой в руке, может засвидетельствовать, насколько ещё труднее применять общие правила, формализму которых животное, во всяком случае, подчиняется неохотно.

Предположим, что принцип безупречен. Вообразим, что человек держится не столько буквы, сколько духа, который животворит. Допустим, что мысль из его головы перешла, так сказать, в его руки и шенкеля и что его действие, строго отмеренное, в совершенстве приспособлено к темпераменту, к достоинствам и недостаткам сложения, к личности его лошади. Не побоюсь сказать, что эти условия будут выполнены очень редко. А если бы и были выполнены — с какими непредвиденными трудностями придётся вдруг столкнуться, когда между четвероногим и двуногим завяжется то, что я назвал бы «разговором» выездки!

Лошадь не знает, чего от неё хотят потребовать, и даже если всадник знает это с редкой точностью, нужно ещё, чтобы мысль могла перейти из его головы, его рук, его шенкелей во все рефлексы его собеседника. Для этого важно хорошо понять, что, как только между выезжающим и животным, которое он выезжает, завязалась беседа, первое движение невежественного животного — возражать против всего, о чём просят его добрую волю. Всадник говорит: «Хочешь?» И о чём бы его ни просили, лошадь с первого порыва отвечает: «Не хочу».

Вопрос всегда должен быть деликатно отмерен. Но ответ далеко не всегда укладывается в разумные пределы. Гнев, неистовство, грубость, доведённая до крайности, сначала представляются весьма ограниченному уму лошади лучшим средством избавиться от докучливого человека. Дурные лошади с этого начинают и более или менее долго упорствуют в злобе. Самые кроткие под упорным принуждением рано или поздно тоже доходят до исступления; и пока после частичных побед выезжающего лошадь не дала последнего, решающего сражения, в котором должна потерпеть окончательное поражение, нельзя сказать, что она выезжена: при первом же случае она непременно попытается ускользнуть от воздействия, которое до тех пор подчиняло её лишь не вполне.

Учитель говорит: потребуйте от лошади того-то, таким-то способом, который ставит её перед необходимостью повиноваться, — и вы получите ожидаемый результат. Учитель говорит правду, и учитель говорит неправду — смотря с какой стороны взглянуть. Для вас он скажет неправду, если вы ждёте, что первая ваша попытка механически вызовет первую уступку, или если, после того как ваши последовательные требования вызвали её однажды, десять раз, сто раз, вы рассчитываете, что они будут вызывать её всегда и сопротивление никогда не появится. Он скажет правду, если вы поймёте, что отношения выезжающего и его ученика — это отношения одного живого организма с другим живым организмом и что всякое ваше требование неизбежно наталкивается на расположение, которое меняется в зависимости от настроения дня, от склонностей, вытекающих из сложения, от способностей особи, от её характера — флегматичного или энергичного, кроткого или злого, — от успехов в работе на гибкость, от степени воспитания.

Совокупное действие всех этих условий и вызывает «сопротивление», определяя его форму, силу и продолжительность. И с этой минуты знание принципов — хотя оно всегда необходимо и всегда господствует над выездкой — уступает в завязавшейся борьбе место необходимости для человека утвердиться хозяином, что бы ни случилось. Уступите хоть один день — завтра возросшее сопротивление сделает вашу власть труднее, чем накануне. Послезавтра вы окажетесь на склоне искажённого воспитания, и вскоре норовистость ознаменует крах вашей выездки.

Здесь-то и проявляется во всей силе превосходство духа. Пусть низшее существо почувствует, что вы ничуть его не боитесь, что на все его сопротивления, что бы оно ни делало, у вас всегда наготове немедленный ответ, — и оно смирится и станет покорно подчиняться хозяину, который сильнее лишь потому, что умнее.

Эта битва идёт в выездке каждый день, ибо гамма сопротивлений в ответ на требования всадника бесконечна, и всё искусство выезжающего в том, чтобы соразмерять с ней гамму победных ответов.

Всё искусство выездки — в подробном знании этой гаммы сопротивлений и в умении без промедления, удар на удар, пускать в ход те средства, которые должны привести человека — терпением, упорством в разумном методе, а также смелостью в действии — к тому, чтобы добиться от животного окончательной уступки, которую позднее увенчают покорность и послушание. Выездка не может быть борьбой двух трусостей. Это победа одного духа над другим. Но какой прок был бы человеку от его превосходящего духа, если бы он не владел знанием, необходимым, чтобы действенно применить его? Я не могу дать другому силу духа, но тем, кто ею обладает, я в силах указать, как действовать, чтобы при любых обстоятельствах утвердить свою власть над покорённым животным.

Я могу указать это по той простой причине, что у меня есть долгий, очень долгий опыт^[1] и что, выведя из практики принципы разумной верховой езды, я, быть может, больше, чем кто-либо, имел случай сделать обратную проверку, применяя к лошадям, которых выезжал, сформулированные мною общие правила. Я вовсе не теоретик. Именно практика привела меня к поиску верного правила. Итог этих поисков я изложил так ясно, как только мог, в своей книге Principes de Dressage et d'Équitation. Сегодня я дополняю свой труд, показывая тем, кто посвящает себя изучению верховой езды (а некоторые из них, быть может, испытали разочарования, пытаясь применить мои идеи), как я сам применяю на практике собственное учение. Здесь меня увидят уже не формулирующим аксиомы, а в схватке с самим животным, которое смеётся над моими правилами и думает только о том, чтобы как угодно уйти из-под моего принуждения.

Мой Journal de dressage интересен лишь при условии, что он совершенно искренен. А в этом отношении я уверен, что я выше всякой критики. День за днём я отмечал все удачные и неудачные этапы своих попыток воспитания, разные перипетии, через которые прошёл, говорил о своих надеждах и разочарованиях. Всякий читатель, который захочет следовать за мной от урока к уроку, без труда отдаст себе отчёт в бесчисленных трудностях этого предприятия, а также в сложности тех методичных усилий, которые одни только и позволяют довести до конца всю работу выездки.

Когда видишь вполне выезженную лошадь, которая послушно, словно с удовольствием, в гибкости и лёгкости повинуется средствам управления — столь тонким, что они ускользают от всякого, кроме знатока, — несведущим может показаться, что тут всего лишь заурядное механическое обучение, доступное любому терпеливому человеку. Прочтите Journal de dressage, и вы узнаете, что, овладев наукой верховой езды, нужно ещё приобрести искусство верховой езды, в котором проявляются чувство лошади и сила духа — качества, без которых всякое начинание в выездке идёт к неизбежному поражению.

Выезженная лошадь, как я не устаю повторять, — полная противоположность лошади натасканной, которая наугад, запинаясь, твердит смутный и бессвязный урок. Выезженная лошадь под всадником — это лошадь покорная, полностью слитая с человеком в близости общих рефлексов, которые с бесконечной деликатностью управляются чередой подвижных оттенков, переходящих от одного к другому; это совершенная гармония двух слившихся организмов, где власть исходит только из мозга человека, малейшим усилием управляющего тонким неустойчивым равновесием двойного существа; это человек-конь с энергией, умноженной во сто крат, которого земля и воздух перебрасывают друг другу, словно под дуновением ветерка, на грани взлёта в небо; это человек, у которого вот-вот вырастут крылья. Право же, чтобы прийти к этому, нужно нечто иное, чем механическая формула.

Всякий, кто поймёт, какого сложного сочетания разумных замыслов и соответствующих физических усилий — всегда удерживаемых в должной мере — требует простое занятие выездкой, получит по меньшей мере понятие о задаче. А сколько ещё физической и нравственной энергии потребуется от его мышц, нервов, терпения, воли, чтобы победителем выйти из трудностей, каждый день возникающих заново при применении! Именно чтобы помочь тем, у кого хватит смелости подвергнуть себя этому испытанию, и написаны эти ежедневные записки «дрессировщика». Сколько было тех, кто пытался и кому пришлось остановиться на полпути перед норовистостью, вызванной их неопытностью! Такова история всех искусств: многие пускаются в путь, чтобы пасть духом, прежде чем достигнут цели своих мечтаний или хотя бы завидят её. Доходят лишь избранные, наделённые особыми качествами, которые делают успех возможным.

Я знаю, что покажусь весьма самонадеянным тем, кто, не понимая её радостей, считает — ничего о ней не зная — верховую езду низменной забавой. Я не стремлюсь защищать собственное дело: моя жизнь почти прожита. Я говорю ради тех, кому хотел бы открыть двери одного из прекраснейших поприщ для приложения нашей энергии.

Много веков прошло с того дня, когда первый человек, скрутив смелой рукой непокорную гриву, вскочил на первого коня. Это было славное происшествие в летописи человечества — и чреватое сколькими последствиями! Как жаль, что рассказ о нём утерян! С тех пор сколько было столкновений между двумя родами существ, одному из которых, к счастью подчинённому, предстояло столь разнообразно вносить свою повседневную долю в историю другого!

На пахотном поле, в переселениях племён, на охоте, на войне, в триумфах победителя, на празднествах мира лошадь всегда предстаёт спутницей сильных, помощницей и другом всех, кто бросается в суровую борьбу того первобытного идеализма насилия, из которого вышла наша цивилизация. И сама эта цивилизация не уменьшила доли благородного помощника, который по-прежнему разделяет наши опасности: машина ещё не разорвала могучего трудового союза между ним и нами.

Не любопытно ли, что столько тысяч лет могло пройти, а между человеком и лошадью не установилось иных отношений, кроме грубого эмпиризма, без поиска разумного учения об отношениях лошади и всадника, без стремления к утончённому искусству?

Я нахожу тому несколько причин. Крестьяне или воины, профессионалы примитивной верховой езды не могли притязать на звание «интеллектуалов», а те, в свою очередь, едва ли могли питать к этим грубым силовым упражнениям что-либо, кроме презрения. Да и какая иная задача тогда стояла, кроме того чтобы кое-как удерживаться в равновесии между крупом и холкой? Смутные советы, передававшиеся из уст в уста, составляли всё мыслимое обучение, и мы уже стоим на заре нового времени, когда доходим до знаменитого урока Александра и Буцефала.

Во фризе Парфенона я не нахожу никаких точных указаний. И всё же уже тогда — ибо было предначертано, что греки утвердят своё превосходство во всём, — Ксенофонт сумел сформулировать принципы искусства верховой езды, которых время не тронуло, но которыми столь многие из его преемников поспешили пренебречь^[1].

Будь у меня досуг, я написал бы особое исследование, чтобы осветить прекрасное учение книги Ксенофонта. Мне достаточно отметить, что в ней есть двойной основной принцип — поднимать перёд и подводить зад, — а также правило «взять и отдать» и «отдавать на атаку шпорой», которые вместе с советом награждать немедленно вслед за послушанием составляют фундамент разумной верховой езды — той, которую сегодня так трудно увидеть на практике.

Последующие века были веками смут больше, чем прогресса. Упадок Рима, нашествие варваров всё смешали, а закованная в железо конница Средних веков своим нагромождением тяжести могла лишь разрушить всякое понятие о разумной верховой езде. Посмотрите в Венском музее на снаряжение для турниров, и вы поймёте, что в ту пору не было иной задачи, кроме как с силой бросить две огромные массы одну на другую. Дело баллистики, а не науки или искусства.

Наконец, после долгого ожидания, вновь появилось стремление к высшей школе верховой езды. Великий Ла Гериньер, угождая вкусу времени, который пережил железные латы, всё ещё борется с тяжестью, в чём можно убедиться по гравюрам, на которых я отметил свои попытки реконструкции, — но он тем не менее ищет равновесие, лёгкость и чудесным образом находит их. Я остановил бы на этом краткий исторический очерк, если бы можно было не произнести великих имён графа д'Ора и Боше, которые были врагами лишь потому, что оба владели частями истины и противопоставляли их друг другу, не видя, что вместе они складываются в совершенное целое. Современная верховая езда вышла из прекрасных трудов этих великих мастеров.

К несчастью, пришедшие после них сочли нужным систематически становиться на сторону одного или другого, вместо того чтобы попытаться примирить их в том, что они сказали и сделали окончательного. Отсюда довольно большая путаница в умах нынешних берейторов, которые видят перед собой одни противоречивые положения и, не имея опоры в обоснованном методе, согласном с практикой, блуждают на ощупь в эмпиризме или падают духом^[1].

Так высшая школа верховой езды мало-помалу столь досадно впала у нас в немилость — как раз в то время, когда, в противовес распущенности, предшествовавшей войне 1870 года, мы видим, как во французской армии проявляется всеобщее стремление довести изучение верховой езды до тонких поисков совершенства. Чтобы помочь этому движению в меру моих скромных способностей, чтобы вернуть внимание спортивной молодёжи к искусству всадника, дав ей средство теоретического изучения, которое могло бы привести её к успешной практике, я издал свою первую книгу — Principes de Dressage et d'Équitation. И так как с тех пор все мои размышления сосредоточились уже не только, как прежде, на моих личных занятиях, но и на средствах сделать их полезными для всех, чей ум могло увлечь изучение верховой езды, мне вскоре стало ясно, что теоретическую книгу можно с пользой дополнить точным изложением ежедневной беседы лошади и её всадника на всём протяжении выездки.

Я понял, что книга теории, как бы я ни старался не отходить от данных практики, всё ещё слишком далека от тысячи случайностей действительности и выглядит верховой ездой in abstracto по сравнению с живой практикой человека, который, вооружившись хорошей теорией, берётся применить её к отдельной лошади. Наконец, я отдавал себе отчёт в том, что сопротивления, малые или большие, на которые я почти не обращал внимания, потому что привычка научила меня их обходить и предвидеть, часто могут сбить с толку неопытного выезжающего и бросить его в худшую неразбериху эмпиризма, отвратив его от разумных усилий, в которых он находил лишь бессилие. Тогда-то я и решил составить записи, из которых состоит Journal de dressage.

Я лучше всех знаю, что не создал шедевра. Но при своём кажущемся беспорядке — неизбежном, поскольку он вытекает из самой природы вещей, — этот скромный труд всё же сможет дать полезные указания всем, кто берётся за лошадь, лишь начерно объезженную, с намерением её выездить. Если они внимательно прочтут ежедневный рассказ о моих начинаниях, неудачах, усилиях, терпеливо и упорно возобновляемых, несмотря на не менее упорное возобновление сопротивлений, если они проникнутся как моим способом действия, так и складом моего ума и воли, — сопротивления, которые обескураживают простого теоретика, застанут их готовыми кстати дать немедленный ответ, а в случае контрответа — тот новый ответ, который должен оставить последнее слово, как я уже сказал, за умом и трудом высшего существа. Я гордился бы, если бы достиг этого результата, ибо тогда полностью достиг бы цели, которую себе поставил. Если же мне удастся это лишь отчасти, я всё же вправе буду просить снисхождения читателя к человеку доброй воли, который хотел сделать хорошо и притязает по меньшей мере на заслугу попытки.

OSSUN II

ДНЕВНИК ВЫЕЗДКИ

OSSUN II

Чистокровный, от FLAVIO и PAQUERETTE.

Родился в 1889 году, куплен 11 августа 1891 года, кастрирован 23-го того же месяца, до 1 ноября стоял на подножном корму.

Ветеринар г-н Гойо установил, что по прибытии в Париж у лошади была повреждена надкостница фаса от ударов капцунга и имелись два накостника — по одному на внутренней стороне каждой пясти. Капцунгом злоупотребляли, так как лошадь считалась злой. Первой моей заботой было снять капцунг и обращаться с лошадью мягко.

С первого взгляда я не счёл её по-настоящему злой. Но она стала врагом человека из-за дурного обращения, которому подвергалась. Капцунг с неё никогда не снимали: он был, так сказать, приклёпан к её носу. Уверяли, что к ней невозможно подойти, не ударив её предварительно несколько раз этим орудием.

Конечно, она не была ни кроткой, ни покладистой. Напротив, она была раздражительна, дика и легко теряла голову. Поэтому приходилось принимать большие предосторожности, чтобы избежать несчастных случаев с ней самой или с теми, кто к ней подходил. Коснуться её головы было невозможно: при малейшей попытке приласкать верхнюю часть шеи она вскидывала голову очень высоко и назад. Если настаивать, она вставала на дыбы отвесно, так что могла опрокинуться.

С ногами было ещё хуже. Если я хотел поднять ей переднюю ногу, она сопротивлялась, перенося на эту ногу весь свой вес. Потом, когда я упорствовал, она решалась дать поднять копыто, но тут же наваливалась на меня всем весом и резко бросалась на землю на ту сторону, где была поднята нога. Мне поневоле приходилось отпускать ногу, чтобы не оказаться под лошадью.

Из страха или по злобе она старалась, так сказать, раздавить человека?

Не знаю. Только продолжая выездку в конюшне, я смогу в этом разобраться.

У Ossun, несомненно, был злой глаз. Но я по-прежнему считаю, что недоверчивым и подозрительным его сделало — хотя бы отчасти — дурное обращение.

С задними ногами сопротивление было опаснее: удары ногой, вбок вперёд («по-коровьи») или назад, достают далеко. Лошадь и здесь старалась навалиться на человека. Чтобы отучить её от этих недостатков, я по нескольку раз в день приходил в конюшню и давал ей то, что позволю себе назвать уроками хорошего поведения.

Я начинал с того, что давал ему морковь, поглаживая по шее, и незаметно продвигал руку всё выше. Я знал, что доберусь до головы, но пока ничего не хотел торопить.

Нужно было, однако, чтобы мой конь решился дать с собой это сделать. Мне понадобилось два дня, по три урока в день, прежде чем я смог поднести руку к его голове. Когда я захотел коснуться головы, он резко бросился назад. Я предвидел это движение и из предосторожности заранее привязал лошадь кордой длиной 1,20 м к кольцу, прочно вделанному в стену, так, чтобы она могла отступать и подаваться вперёд. При первом же движении назад я легонько ударил её хлыстом по спине: она тотчас резко подалась вперёд, но топая от злости. Когда она подалась вперёд, я её приласкал, чтобы дать понять, что именно этого я и хотел, а потом дал несколько морковок.

Я стоял у его левого плеча, держа хлыст за спиной. Левой рукой я снова попытался погладить его по голове, и всякий раз, как он отступал, хлыст заставлял его податься вперёд. Удар хлыстом был скорее угрозой, чем ударом: лошадь защищала попона. Повторяя этот приём — хлыст, когда он отступал, и морковь, когда шёл вперёд, — я добился того, что мой ученик понял: движение назад наказывается, а движение вперёд вознаграждается. В этом основа всего моего метода — в руках ли, верхом или в конюшне.

По прошествии этих трёх дней Ossun понял, опустил голову и дал себя погладить.

Тот же приём я применил и к ногам.

Когда ему поднимали переднюю ногу, я держал его голову. Если он пытался навалиться, я поднимал ему голову, легонько ударяя рукой под подбородок. А когда он стоял спокойно, давал ему морковь.

С задними ногами дело было труднее из-за опасности, которой может подвергнуться человек. Тогда я становился у левого плеча лошади, держа её голову левой рукой и спрятав хлыст за спиной. Помощник подходил, поглаживая лошадь от плеча к крупу. Пока лошадь вела себя смирно, я не скупился на ласку и морковь, но больше всего ободрял её голосом. При малейшем признаке недовольства я довольно громко бранил её и грозил хлыстом. Помощнику удалось взять левую ногу.

Когда лошадь пыталась навалиться или ударить ногой, помощник тут же бросался мне за спину. Тогда я наказывал её соразмерно проступку. Когда лошадь наваливалась на помощника, то есть влево, я хлыстом отгонял её вправо.

В то время лошадь ещё не знала ни послушания, ни того, как уступать хлысту. Стоило мне, стоя слева от неё, поднять руки, как она бросалась в противоположную сторону. Инстинкт подсказывал ей, что достаточно броситься вправо, чтобы избежать ударов. Бить животное, когда того же результата можно добиться без ударов, — ошибка. Как только круп отходил вправо, я ласкал лошадь и давал ей морковь.

Напротив, когда она била ногой в сторону помощника, то тут же получала удар хлыстом по левой ноге. Затем я давал ей время поразмыслить над тем, что произошло. После короткого отдыха я начинал снова, и так далее, пока она не оставила ногу в руках помощника.

Морковь нужно давать, пока нога поднята; наказание соразмерять с бунтом; следить, чтобы помощник стоял у середины корпуса лошади, — тогда он сможет поднять ногу животного и потянуть её вперёд, к переду. Если помощник стоит в стороне от лошади или слишком сзади, он рискует получить удар ногой. Мы оба стоим лицом к заду.

При каждом наказании я громко бранил лошадь. Через неделю она поняла, что за моей угрозой немедленно следует наказание. Позже, чтобы она вела себя смирно, хватало одного голоса.

Мне понадобилось две недели усердной работы, по три урока в день, чтобы лошадь давала брать себя за ноги и чтобы надеть на неё трензельную уздечку, не вызвав ни броска назад, ни свечки. Конечно, я мог бы добиться этого быстрее. Но для этого пришлось бы её бить и рисковать несчастными случаями, а к тому же это противоречило бы цели, которую я себе ставил, — внушить ей доверие. Во всём нужно действовать мягко, если хочешь быть уверен, что продвигаешься вперёд.

20 ноября. — Я поставил Ossun нарывной пластырь на каждый накостник.

10 декабря. — Я впервые выпустил его в манеж — в трензельной уздечке, на корде и во фланелевых бинтах. Едва его отпустили, он понёсся на левую руку, как дикая лошадь, резвясь, прыгая, ржа и яростно мотая головой. Я дал ему так побегать пять-шесть минут, и, порысив, поскакав галопом и покозлив, он перешёл на шаг. Тогда я подозвал его к себе, лаская голосом, показывая морковь и слегка потягивая корду. Он стоял совершенно спокойно, но был страшно встревожен. Я отстегнул корду, пристёгнутую к кольцу трензеля с левой стороны, и перестегнул её направо, надеясь пустить лошадь в эту сторону. Но это оказалось совершенно невозможно. Когда я оказывался справа от него, он наваливался на меня. Я хотел слегка потянуть его вперёд, но он пятился и вставал на дыбы, как только корда начинала действовать на рот: приходилось начинать сначала по двадцать раз, и всё без толку. Я мог бы отогнать его от себя ударом хлыста или шамбриера по носу или даже просто угрозой. Но такими средствами я не внушил бы ему доверия, а в начале именно об этом нужно заботиться прежде всего.

Наконец я прибегнул к другому средству. Я встал у правого плеча лошади и вдруг отскочил в сторону, бросившись ей за спину и позаботившись отойти достаточно далеко, чтобы меня не достал удар задом. Тут лошадь умчалась как сумасшедшая. Этот рывок с места был так же резок, как если бы я осыпал её ударами, но результат был совсем иной. От ударов можно было опасаться, что лошадь попятится. А этим средством я заставлял её податься вперёд. Рывок был получен без ударов, и лошадь должна была это запомнить.

Я дал ей несколько минут порезвиться, а когда она успокоилась, подвёл её к себе, понемногу укорачивая корду, но не натягивая её. На этот раз она подошла с меньшим недоверием. Я приласкал её, дал морковь, и первый урок был закончен.

11-го и в следующие дни. — Те же уроки и те же трудности. Мне понадобилась неделя, чтобы он решился без испуга идти направо.

20-го. — После тех же упражнений на корде я научил лошадь следовать за мной, или, вернее, идти рядом со мной. Для этого я встал у её левого плеча, держа её правой рукой за трензель. Однако, так как лошадь была очень буйной, я из осторожности оставил корду вместе с хлыстом в левой руке.

Сначала она наотрез отказалась сделать хоть шаг вперёд. Так как я хотел не тянуть её, а, напротив, толкать — а это совсем другое дело, — я осторожно поднёс хлыст к её боку. (См. Principes de dressage et d'équitation, Положение человека и лошади, рисунок I, с. 64.) От этого прикосновения Ossun сделал такую бешеную лансаду, что мне пришлось выпустить трензельную уздечку, чтобы не опрокинуть его.

Я отпустил несколько метров корды, потом снова подвёл его к себе и начал сначала. На этот раз прыжок вперёд был не таким бешеным. Я удерживал животное рядом с собой за трензельную уздечку и заставлял идти шагом. Пока оно шло вперёд, я его ласкал. Если оно останавливалось, его касался мой хлыст, и я бранил его. И так далее, пока оно не стало спокойно — по крайней мере с виду — идти рядом со мной. Это продолжалось двадцать минут, потом я перешёл на другую сторону.

Когда я встал справа от лошади, трудностей оказалось больше: во-первых, она наваливалась на меня, а во-вторых, не хотела идти вперёд. Обращение осталось тем же. При малейшем приближении моего хлыста Ossun приходил в ничем не оправданную ярость, терял голову, бросался прочь. Ничего не оставалось, как продолжать посылать его вперёд хлыстом и удерживать кордой или трензельной уздечкой, смотря по обстоятельствам. Через полчаса сильные вспышки утихли, и тогда у животного наступила прострация — совсем как у человека после нервного припадка.

Несмотря на этот признак, я безжалостно продолжал движение вперёд. Мне нужно было думать о злости лошади, а не о её усталости. Я хотел расстроить её намерение остановиться, чтобы передохнуть и снова рвануться с ещё большей яростью.

В конце концов нервы и мышцы расслабились, и злость лошади утихла. Она шла рядом со мной и спокойно давала себя вести.

В следующие дни борьба была той же, с той лишь разницей, что буйства становилось меньше. Заметив, что прежними способами сопротивления меня не одолеть, лошадь сменила тактику: останавливалась, упиралась, пятилась и вставала на дыбы. Все эти движения связаны: они неизбежно вытекают одно из другого.

Я последовал примеру Ossun и изменил свой способ наказания, чтобы всё-таки привести его к покорности.

Когда он остановился, я повернулся к нему лицом и взял шамбриер, чтобы доставать его издали. При виде шамбриера он стал пятиться ещё яростнее. Пока он пятился, шамбриер покалывал его по ягодицам. Он встал на дыбы — мои удары стали сильнее. Тогда он попытался ускользнуть, бросившись в сторону, но ему помешала корда, которую я держал в левой руке. Открытым ему оставался лишь один путь — вперёд. В конце концов он понял, что чем больше пятится и встаёт на дыбы, тем больше страдает: ведь кроме усталости от собственного сопротивления и злости, лёгкие уколы шамбриера сыпались без передышки. И тогда он наконец резко бросился вперёд. Чтобы отучить его от этой резкости, я подтянул его кордой к себе. Я продолжал так, пока он не стал спокойно идти шагом рядом со мной и давать вести себя за трензельную уздечку, останавливаясь и трогаясь по моей воле.

Не следует думать, что эти уроки бесполезны: они очень сильно влияют на будущее.

В самом деле, как приучить лошадь спокойно стоять при посадке, ставить её в руку, водить и т. д., если она не даёт к себе подойти и себя держать? Разумеется, эта работа не заслуживает названия верховой езды и лошадь не выезжает, но она её подготавливает и даёт ей понять, что она имеет дело с хозяином, который готов её приласкать, когда она смирна, и никогда не уступит её упрямству и злости.

3 января 1892 года. — Мне понадобилось с десяток дней, чтобы сделать моего ученика смирным, и я был рад убедиться, что он стал доверчив. Я впервые надел на него мундштучную уздечку без цепочки. Ничего нового я от него не требовал и мундштука не касался. Я хотел, чтобы он к нему привык, — вот и всё.

Лошадь, на которую впервые надевают мундштук с трензелем, сильно слюнявится. Чтобы это прошло, достаточно трёх-четырёх дней. В это время, чтобы не стеснять её ещё больше, нужно воздерживаться от действий мундштуком.

6-го. — Я полностью оседлал его, со свисающими стременами, для упражнений на корде. Ничего примечательного.

7-го. — Я начал постановку в движении вперёд. Так как в первые дни я почти ничего от лошади не требовал, больших сопротивлений я не опасался. Я хотел просто открыть ей рот, или, точнее говоря, не дать ей идти со стиснутыми челюстями. Так как она подавалась вперёд от прикосновения хлыста, остановок можно было уже не бояться.

10-го. — Я потребовал немного больше постановки, но Ossun стал сопротивляться, вскидывая голову вверх и назад или ныряя на руку, чтобы продавить её и опустить голову до самого низа. В обоих случаях он встречал противодействие мундштука и трензеля. (О положении рук см. фиг. 1, рис. III, с. 70 в Principes de dressage et d'équitation.) Всякий раз, когда он поднимал голову, его рот натыкался на мундштук, который голову опускает. А когда он хотел продавить голову вниз, он встречал трензель, который её поднимает.

Больше всего нужно стараться внушить лошади ощущение, что она сама натыкается на то, что поднимает, и на то, что опускает, и что боль причиняют ей не руки человека. Для этого совершенно необходимо держать руки как можно спокойнее и не следовать за лошадью, когда она перемещает голову. Она должна понять, что есть преграда сверху и преграда снизу, которые она не может ни преодолеть, ни даже резко задеть, не почувствовав боли.

У Ossun был ещё один недостаток — он высовывал язык. Я не мог заставить его убрать язык, так как был занят тем, чтобы удерживать голову в правильном положении. Я никогда не борюсь с двумя недостатками сразу. Языком я занялся только тогда, когда голова была хорошо поставлена, а рот расслаблен.

Эта борьба головы, которая ходит сверху вниз и снизу вверх, с мундштуком и трензелем, которые должны помешать этим непрерывным движениям, возобновляется без конца, пока голова не станет спокойной и хорошо поставленной при высоком поставе шеи.

Это лишь подготовительная работа, чтобы прийти к расслаблению челюсти. Цель в том, чтобы под давлением мундштука уступала одна нижняя челюсть, а голова за этим движением не следовала: это я и называю прямым сгибанием.

Когда его добились на ходу в руках, его легко получить и верхом, но при условии, что лошадь решительно идёт вперёд при приближении шенкелей. Касаться мундштука можно позволить себе лишь тогда, когда уверен, что можешь выслать лошадь вперёд давлением шенкелей. Пользоваться поводьями следует к тому же так легко, чтобы лошадь их, можно сказать, не замечала: движение вперёд никогда не должно оказаться под угрозой. Если, взяв мундштучный повод, вы замедлили ход лошади, нужно поспешить всё отдать, чтобы избежать близкой остановки, поскольку в движении вперёд уже нет того решительного посыла, что был до того, как вы взяли повод.

Затем нужно искать причины замедления.

Возможны три предположения:

1° Либо поводья были натянуты слишком поспешно или слишком сильно, и тем самым лошадь была застигнута врасплох в своём движении. Средство очевидно: отпустить поводья.

2° Либо лошадь недостаточно решительно идёт вперёд от давления шенкелей. В этом случае нужно довольно энергично ударить её каблуками, даже воспользоваться обмотанной шпорой и, прежде чем снова взять поводья, убедиться, что от каждого удара животное хорошо подаётся вперёд.

3° Лошадь или всадник развили больше силы назад, чем вперёд. Некоторые лошади придерживаются и тем самым уничтожают всякую силу посыла. Что до всадника, предположим, что он посылает лошадь вперёд шенкелями с силой, равной пяти фунтам, ещё не коснувшись мундштучного повода. Взяв повод, как бы легко он это ни сделал, он быстро превысит пять фунтов, которые развивают шенкеля. Итог: посыл сведён на нет.

Нужно всегда помнить, что наша сила посыла сравнительно невелика по сравнению с нашим тормозом. Впрочем, лошади чаще всего скорее склонны придерживаться, чем идти вперёд, особенно в начале постановки.

Итак, если для поддержания посыла до того, как взять поводья, нам понадобилась сила в пять фунтов в шенкелях, то, чтобы поддерживать тот же посыл, взяв поводья, понадобится по меньшей мере вдвое больше. Сравните шенкеля с паром локомотива: нужно прибавить пару (шенкеля), прежде чем касаться тормоза (рук).

15-го. — Двое моих учеников, присутствовавших на уроке, выразили желание увидеть, как я сяду на лошадь, уже подготовленную прежними уроками и освоившуюся с седлом и мундштуком, и Ossun не стал противиться. Я сделал несколько кругов по манежу шагом, держа по трензельному поводу в каждой руке.

16-го. — Я снова поставил на накостники нарывные пластыри, и вскоре накостники исчезли.

6 февраля. — Я возобновил работу в Лионе, и в тот же день лошадь заболела мытом — отсюда вынужденный отдых.

Я хотел возобновить уроки 4 марта в Берлине. Но, к великому моему сожалению, мог только проваживать лошадь, утомлённую болезнью и дорогой.

19-го. — Чтобы восстановить его силы, мне пришлось две недели проваживать Ossun, не требуя никакой работы. Я мог бы попробовать упражнения на постановку, но боялся борьбы: малейшая неприятность могла задержать выздоровление животного.

20-го. — Я возобновил уроки на корде и постановку в руках. Я дал лошади первый урок хлыста, чтобы научить её делать один-два шага в сторону. Это была подготовка к шенкелю и шпоре, которые вступят в дело позже, когда на лошади начнут ездить верхом. Чтобы ей было легче понять, я смещал её круп, пользуясь скорее трензельным поводом той же стороны, что и хлыст. Такой способ предупреждает сопротивление.

Пример: я хотел, чтобы лошадь сделала два шага вправо. Для этого я трензельным поводом притянул её голову влево, что заставило её отбросить круп вправо. Одновременно я легонько коснулся её хлыстом по левому боку. Понемногу я прекращал действие трензеля, чтобы привести её к уступке одному хлысту.

21-го. — Так как Ossun стал спокойнее держать голову, а постановка продвинулась, я смог попробовать отучить лошадь высовывать язык. Она высовывала его влево. Так как я находился с этой стороны, это облегчило мне задачу.

Всякий раз, как язык высовывался, я делал короткий рывок трензелем спереди назад. Язык, зажатый между трензелем и беззубым краем, тотчас возвращался на место.

Делая рывок трензелем, я громко бранил лошадь в надежде, что потом одного голоса будет достаточно, чтобы она поняла свою вину.

Этот приём пригодится мне позже, когда лошадь будет высовывать язык под всадником. Если она уберёт его при угрожающем звуке моего голоса, это избавит её от рывков трензелем.

22-го. — Я продолжал работу хлыстом по бокам, чтобы поворачивать лошадь вправо и влево. Так как она, казалось, поняла, пришло время садиться на неё верхом, чтобы приучить её к каблукам.

Я садился на неё как можно чаще — при условии, что она была здорова. На поворотах она хорошо поворачивала в обе стороны и лучше шла вперёд от давления шенкелей. Я потребовал постановку и верхом, но лошадь прибегла к тому же сопротивлению, что и когда я был пешим. Она пыталась уйти от действия поводьев, резко вытягивая шею, и, если бы я не вытянул руку, она наверняка выдернула бы меня из седла. Но это длилось недолго. Затем она резко опустила голову, надеясь вырвать у меня поводья из рук.

Всё это прошло. Главное было, чтобы лошадь не смела вскидывать голову назад, и я удостоверился, что она идёт вперёд от атаки каблуками. Всякий раз, как она хоть немного поднимала голову, чтобы выйти из руки, я посылал её вперёд на трензельные поводья. Мундштуком я пользовался очень мало, да и то легко, хотя цепочки не было. В таком случае нужно быть довольным, если лошадь хорошо идёт вперёд на трензель и даже берёт на него лёгкую опору, когда её к этому побуждают шенкеля. К мундштуку я прибегаю лишь тогда, когда опора слишком сильна или голова поднимается слишком высоко. Но и в этих двух случаях я усиливаю атаки каблуками, чтобы избежать замедления.

Ossun начал уступать каблукам, делая задом два-три шага в сторону вправо и влево.

В первые дни я никогда не требую большего. Зато я увеличиваю число этих шагов в сторону по мере того, как лошадь становится послушнее шенкелям.

23-го. — Пришлось сделать вынужденный перерыв: Ossun заболел инфлюэнцей.

8 апреля. — Я хотел возобновить работу. Но так как от выздоравливающего ничего требовать нельзя, пришлось дать лошади гулять и резвиться на корде, пока не вернутся силы.

14-го. — Он снова был в форме и в силе. Но случилась новая задержка. Как все лошади, весной Ossun линял. В это время животных нужно беречь, избавлять их — особенно молодых — от испарины и усталости. Поэтому я не пускал Ossun на корде, чтобы можно было подольше ездить на нём верхом.

20-го. — Постановка на шагу и на короткой рыси была удовлетворительной, и лошадь лучше уступала шенкелям, не огрызаясь на удары каблуками. До шпор я ещё не дошёл. Лошадь хорошо брала опору на мундштук, когда я энергично её посылал, и становилась лёгкой в руке.

Я чувствовал, что скоро она сама перейдёт на школьный шаг и что она приближается к сбору. На это указывало то, что она становилась легче, а доказательством того, что она становилась гибче, было то, что она легко поднималась в галоп, когда я пытался её собрать. Это говорило и о том, что скакательные суставы начинали подводиться под центр: глазом этого было не заметить, но моя посадка мне это подтверждала. Мне оставалось только продолжать эту работу, ничего больше не требуя, пока лошадь не перейдёт на школьный шаг.

22-го. — Случилась задержка из-за мыта. Это была лишь ложная тревога, но я потерял неделю. К сожалению, мыт так и не прорвался.

30-го. — Я возобновил работу с большой осторожностью. Прежде чем работать всерьёз, пришлось ждать, пока вернутся силы. Главная трудность в то время состояла в том, чтобы не давать лошади высовывать язык, а она делала это поминутно.

Нужно огромное время, чтобы дать лошади понять, что ей нельзя высовывать язык. К несчастью, рывки, как бы легки они ни были, задерживают, если не делают вовсе невозможным, воспитание рта.

Каждый рывок трензелем неизбежно вызывает заметное движение головы, а именно с этим и нужно бороться, чтобы добиться постановки. Мне понадобится по меньшей мере полгода, прежде чем я получу результат. Да и каким он будет? Лошадь никогда толком не понимает, чего от неё хотят, если нельзя действовать прямо на тот орган, на который хочешь воздействовать.

5 мая. — За последние пять дней ничего особенного отметить не пришлось. Только, так как я становился требовательнее, сопротивление было близко. Верхом мне пришлось бороться с первым сопротивлением. Я хотел шагов в сторону слева направо, и, так как лошадь сопротивлялась моему левому шенкелю, мне пришлось пустить в ход шпору. Ответ не заставил себя ждать: едва моя левая шпора коснулась бока лошади, как она сделала две лансады, словно для того, чтобы сбросить шпору. Она просчиталась: моя левая шпора осталась прижатой к её боку. После этих двух прыжков она тотчас уступила. Но, уступая, не отдалась полностью: в этом оттенке — целый мир.

Я предвидел борьбу в будущем, когда мне придётся заговорить с ней как хозяину. Настоящему берейтору следовало бы начать борьбу немедленно. Но нужно вспомнить, что лошадь только что переболела мытом и была не в силе. Начинать борьбу в таких условиях было бы неосторожно. Если бы эта борьба затянулась, обессиленная лошадь противопоставила бы мне силу инерции. В таком случае хозяином становится лошадь, и при всяком случае она прибегает к тому же сопротивлению. Когда предвидишь настоящую борьбу, начинать её можно, только если твёрдо решил выйти из неё победителем во что бы то ни стало. Здесь шкура человека ставится против шкуры лошади. Поэтому в ходе выездки нужно самому выбирать момент и не оставлять этот выбор лошади. Но и при этом не следует, пока ждёшь, делать ей уступок.

Как мы видели, при двух прыжках Ossun я продолжил атаку, и он кое-как уступил. Если я не довёл борьбу до конца, то потому, что чувствовал: он не в силе; но хозяином я всё же остался. Если бы он не уступил моей левой шпоре, мне пришлось бы продолжать атаку. Одерживая верх в каждой стычке, готовишь момент, когда овладеешь крепостью.

К тому же лошадь была большая, слабая, неловкая и легко теряла равновесие. Она упала бы за барьер арены, а это значило рисковать поломками с обеих сторон.

10-го. — В эти последние четыре дня Ossun под седлом был настроен лучше, и мы сделали некоторые успехи.

Была у нас и большая борьба, чтобы приучить его к виду и щёлканью шамбриера — в расчёте на кнуты, которые он увидит и услышит вне манежа. Он от этого чуть не обезумел и, хотя я держал его на корде, перескочил через загородку у ворот, увлекая меня за собой к конюшне, как соломинку. Это повторилось несколько раз подряд. Под конец, совершенно вне себя, он ударился головой о стену и поранился под левым глазом. Так как кровь текла обильно, думаю, это принесло ему облегчение. Несмотря ни на что, я ему не уступил. Обтерев его губкой, я заставил его стоять рядом со мной. Я по-прежнему держал шамбриер, двигая им. Но думаю, что лошадь осталась скорее из страха снова удариться, чем из послушания.

В следующие дни были те же уроки с шамбриером. Ossun дичился меньше. Однако он то и дело поглядывал на ворота и хотел в них проскочить. Но не смел: воспоминание о ране было ещё слишком свежо. Рана оказалась глубже, чем я думал: горячить лошади кровь значило бы задержать заживление. Так как он был спокойнее, я мог давать ему морковь и ласкать его.

14-го. — Казалось, Ossun понял, что не должен высовывать язык, потому что больше его не высовывал. Думаю, это была чистая случайность: не мог он понять за такое короткое время. Я об этом пожалел, потому что это мешало мне наказывать лошадь, как следовало бы.

Чем медленнее лошадь что-нибудь усваивает, тем лучше она это выучивает, потому что выученное глубже врезается ей в память.

16-го. — Я не ошибся. Ossun снова начал высовывать язык, и я был в восторге. Я наказал его, как обычно, трензелем, но такие рывки нарушили и задержали постановку. Чтобы лошадь доверилась руке, рука должна оставаться спокойной.

Ossun стал таким пугливым и таким чувствительным ртом, что я едва смел касаться мундштучного повода, хотя мундштук был по-прежнему без цепочки.

17-го. — Ossun снова оказал сопротивление моему левому шенкелю, когда я просил шагов в сторону слева направо. Так как он уступал лишь с трудом, я дал ему более энергичный удар шпорой. Немедленным ответом был удар ногой вбок вперёд («по-коровьи») по моему сапогу. Не менее немедленным был и мой: каблук, отброшенный его ударом от бока, вернулся с ещё большей силой. В этом случае шпора должна действовать как наказание, а не как средство управления: раз налицо открытый бунт, за ним должно последовать наказание.

Это был первый раз, когда Ossun получил шпоры. Он довольно бурно бросился вперёд широким галопом, но спасаясь от шпоры, а не повинуясь ей. Если бы он повиновался, его круп сдвинулся бы вправо. Удерживая его, я держал левую шпору у его бока — не прижатой, а касающейся. Каблук мой был прижат, а шпора наносила короткие удары так часто, как только возможно. Понемногу Ossun успокоился и подчинился, довольно быстро делая шаги в сторону. Это была хорошая победа, но пока лишь стычка: мы прощупывали друг друга. Скоро будут схватки посерьёзнее.

18-го. — Был новый спор, чтобы приучить лошадь выносить вид шамбриера. Я держал её рядом с собой за трензель, действуя при этом большим бичом, но стараясь не коснуться животного. Ossun разгорячился и хотел удрать. Я удержал его, и тогда он сделал полусвечку, продвигаясь вперёд. Так как я оказался позади него, по-прежнему держа трензель, он поддал задом, и мне пришлось его отпустить, чтобы не получить удар. Он воспользовался этим, перескочил через барьер арены и укрылся в конюшне. (Мы были в цирке, и барьер арены был низким.) Я пошёл за ним в денник, надел корду и, держа его так правой рукой, приложил ему по ягодицам концом шамбриера, который держал в левой руке. Никогда я не видел его в такой ярости: он не видел шамбриера, спрятанного у меня за спиной, и не знал, откуда сыплются удары. Он пытался остановиться, чтобы оглянуться и разобраться. При каждой остановке я давал ему новый удар. Так я привёл его обратно на арену и держал рядом с собой, пока он не стал довольно спокойно выносить вид и движение бича.

19-го. — Утро выдалось скучное: появились сразу два недостатка — лошадь сопротивлялась моему левому шенкелю и одновременно высовывала язык.

Никогда не следует бороться с двумя недостатками сразу, из опасения, что лошадь спутает один с другим: ошибка порождает беспорядок. Однако я не мог уступить левым шенкелем — это значило бы признать правоту лошади и поощрить её в сопротивлении.

С другой стороны, всякий раз, как она высовывала язык, я должен был пользоваться случаем, чтобы её наказать. Если бы язык у неё свисал, я мог бы без большого вреда отложить наказание на потом. Но она высовывала и убирала его так быстро, что мне приходилось пользоваться каждым случаем, чтобы её наказать. На этот раз случай послужил мне как нельзя лучше: я смог исправлять оба недостатка одновременно. Один помог мне бороться с другим. Поскольку лошадь высовывала язык влево и наваливалась на мой левый шенкель, езда односторонними воздействиями напрашивалась сама собой. Левый трензельный повод служил мне для того, чтобы унимать язык всякий раз, как он показывался. Одновременно этот повод помогал моему левому шенкелю бороться с сопротивлением крупа.

Это работа долгая, и я сказал бы даже скучная, если бы в верховой езде могло быть что-нибудь скучное. Она длится часами, днями и месяцами и никогда не повторяется: оттенки всё время меняются.

Урок закончился лишь тогда, когда оба недостатка исчезли.

20-го. — Урок, который я дал Ossun накануне, пошёл ему на пользу. Он лучше уступал моему шенкелю и не высовывал язык. В конце каждого урока я держал его рядом с собой, чтобы приучить к движениям бича. Это давалось ему с трудом. Ему очень хотелось удрать, но он не смел. Я держал его на корде и был настороже. Он это хорошо замечал, потому что я расстраивал все его уловки. Он всё ещё был нетерпелив, но буйство его уменьшалось: доказательство — он оставался рядом со мной. Я ласкал его и давал морковь, чтобы успокоить.

21-го. — Характер Ossun решительно улучшается. Никогда ещё я не видел его таким бодрым и в такой силе. Я воспользовался этим, чтобы больше поставить его в руку, и попытался собрать его. Затем я выслал его широкой рысью. Он хорошо пошёл вперёд от простого давления шенкелей, хотя и немного бился против руки. Я продолжал атаку каблуками: это понемногу уменьшилось и наконец прекратилось.

Я был им слишком доволен, чтобы требовать чего-то ещё, и несколько дней на этом и остановился, пока рысь не стала удовлетворять меня полностью.

22-го. — Всё переменилось. Ossun нашёл новый недостаток: он стал закидывать язык за мундштук. Вероятно, он делал это, чтобы избежать коротких рывков, которые я давал ему трензелем.

Когда его язык оставался под мундштуком, на своём обычном месте, и высовывался сбоку, мне достаточно было зажать его между трензелем и беззубым краем, чтобы он вскоре вернулся на место. Приходилось начинать сначала поминутно. Но я хотя бы мог действовать прямо на язык, тогда как если лошадь закидывала его за мундштук, я оказывался почти бессилен до него добраться.

В таком случае единственное средство, если работаешь с лошадью в руках, — вернуть язык под мундштук, не забыв громко побранить лошадь. Она, конечно, не поймёт, за что её одёргивают. Но когда недостаток проявился, надо ожидать, что он повторится: чего лошадь не поймёт сначала, то поймёт потом.

Если вы в седле, нужно как можно скорее спешиться и проделать то же, что и в руках, чтобы постараться не дать лошади приобрести дурную привычку. Хватит ли этого? Сомневаюсь. Если нет, мне придётся приладить ей восьмёрку на выгиб для языка. Но при нервности животного и его чувствительном рте это средство встретит большие трудности.

23-го. — Дела шли всё хуже и хуже. Ossun поминутно закидывал язык за мундштук. Я был этим относительно доволен: это давало мне возможность излечить его от этого недостатка. Я взял палку длиной около 30 сантиметров. Всякий раз, как язык лошади оказывался поверх мундштука, я вкладывал ей эту палку поперёк в рот. Палка занимала то же положение, что и мундштук, только располагалась гораздо выше. Я нажимал на язык изо всех сил. Но так как язык оказывался зажат между палкой сверху и мундштуком снизу, он отступал и сворачивался комом в верхней части глотки. Я всё время следовал за ним, нажимая на палку. Через некоторое время он вытянулся.

Если, вытягиваясь, язык ложится поверх мундштука, его нужно снова прищемить тем же способом. Если же, напротив, он вытягивается и занимает своё обычное место под мундштуком, тогда лошадь ласкают и хвалят голосом.

25-го. — Мой способ удался не так хорошо, как я думал: лошадь, держа язык свёрнутым в комок в самой глубине глотки, на какое-то время ускользнула от всякого наказания. Сначала нужно было найти способ не давать ей держать язык наверху.

Для этого при работе в руках достаточно левой рукой подать мундштук вверх, вплотную к нёбу, и сильно нажать на язык палкой, которую держат в правой руке. Чтобы вырваться из этих тисков, языку остаётся только вернуться на своё обычное место. Раз мундштук касается нёба, язык не может пройти поверх него. Тогда я мягко кладу мундштук на язык и ласкаю. Нужно очень следить за тем, чтобы конец палки был хорошо закруглён и гладок. Особенно нужно избегать прикасаться к нёбу. Если, к несчастью, проткнуть нёбо, пусть даже на величину булавочной головки, рана может оказаться смертельной.

26-го. — Та же борьба продолжалась. Несколько дней я не садился на Ossun, предпочитая оставаться пешком, чтобы исправлять ошибку сразу, как только она совершена.

Только так можно было дать лошади понять, что она поступает плохо.

28-го. — Полное спокойствие и в руках, и под седлом.

Борьба предыдущих дней принесла плоды: язык оставался на месте. В каком-то смысле я об этом жалел: борьба длилась недостаточно долго, чтобы результат был окончательным. Через несколько дней наверняка придётся начинать сначала.

С другой стороны, этот успех выгоден: рот у лошади отдохнёт. Кроме того, на корде она поймёт, что её не мучают, когда язык остаётся на месте.

30-го. — Мы продолжали ту же работу: одни постановки, в руках и верхом, чтобы лучше следить за языком. Ossun больше не закидывал язык за мундштук, но вернулся к своему прежнему пороку — высовывать язык с левой стороны. Мне пришлось снова прибегнуть к рывкам трензелем. Но язык появлялся и исчезал так быстро, что, несмотря на всё моё внимание, я порой не успевал его прищемить.

Конь начал немного набирать мясо на шее. Остальное тело было очень худым, но сил у него было достаточно.

Рысь у него на корде была очень красивой. Под всадником он тоже хорошо шёл рысью, но при условии, что ему давали немного свободы. Зад ещё недостаточно подводился под центр, чтобы он мог идти рысью с высоким поставом шеи и хорошо поставленной головой.

Последовали десять дней вынужденного отдыха: сильная боль в пояснице не давала мне ездить.

10 июня. — Я потихоньку возобновил работу, с множеством постановок, чтобы сделать лошадь гибкой. И тут произошла довольно любопытная вещь: Ossun сам себя наказал. Он хорошо становился в руку, но поминутно выходил из неё скачком. Дело в том, что он почти незаметно высовывал язык и резко выходил из руки, чтобы избежать рывка трензелем. Выходило как раз наоборот: лошадь тогда натыкалась на мундштук, и удар был тем сильнее, чем быстрее вытягивалась шея. Это прошло, когда лошадь снова обрела доверие и язык остался на месте.

12-го. — Я снова начал боковые движения. Ossun совсем не поддавался шенкелям. Он не отказывался открыто, он уступал неохотно. Так как я давно не требовал от него этой работы, я не настаивал сверх меры. Тем не менее я заставил его уступить. У меня было впечатление, что скоро понадобится вмешательство шпор.

13-го. — Ossun получил отличный урок. Он несколько раз закинул язык за мундштук. Чтобы заставить его держать язык на месте, я потратил полчаса — почти весь урок. Мне хотелось бы, чтобы он продолжал так же каждый день в течение двух месяцев: этого срока мне хватило бы, чтобы излечить его полностью. Трудность в том, чтобы дать животному понять, за что его наказывают. Ossun, похоже, не сознавал, что поступает плохо, закидывая язык за мундштук.

16-го. — Эти последние три дня я давал коню только короткие уроки, касаясь всего, но не настаивая. Это было наградой за то, что он держит язык на месте. Понимал ли он это? Сомневаюсь. Но в конце концов он наверняка поймёт.

Впрочем, нужно делать скидку на рот, который в дни после борьбы остаётся очень чувствительным. Лошадь может тогда высовывать или закидывать язык просто потому, что ей больно. В этом случае не следует ни наказывать, ни спускать.

Чтобы выйти из этого затруднительного положения и избежать всяких осложнений, я требую от лошади только то, что она делает легко.

18-го. — Около двух недель я пользовался хорошей погодой, чтобы ездить вне манежа. Ossun вёл себя хорошо и позволял себе лишь резвости молодой лошади. В первые дни я требовал от него только шага и короткой рыси. Лишь на пятый день я пустил его широкой рысью и галопом. Упрекнуть его было не в чем: это была хорошая прогулочная лошадь.

25-го. — После семи дней отдыха, вызванного переездом, я возобновил работу в Гамбурге. Прогулки на свежем воздухе принесли Ossun большую пользу, а так как уроков он не получал, он стал доверчивее.

26-го. — Я снова начал работу в два следа. Обычно конь сопротивлялся моему левому шенкелю. На этот раз — правому. Теперь он зажимал рот слева. А как раз левое сгибание и было мне нужно, чтобы идти в два следа справа налево. Средство состояло в том, чтобы сначала заставить лошадь уступить моему правому шенкелю, а затем вернуть её на прямую линию и заставить сделать левое сгибание.

Мне приходилось повторять это поочерёдно, пока лошадь не уступит челюстью, идя в два следа.

27-го. — Я впервые поднял Ossun в галоп с обеих ног. Я довольно редко требую галоп с правой и с левой ноги впервые на одном и том же уроке. Но конь созрел для этой работы: я нашёл его лёгким и уравновешенным и мог удерживать его в хорошем положении между шенкелями и поводом. Впрочем, опыт подтвердил мою правоту: он с лёгкостью поднялся в галоп с обеих ног.

28-го. — Первые серьёзные сопротивления. Я хотел идти в два следа, а конь сопротивлялся моему правому шенкелю. Но я решил не уступать ему, считая его достаточно подготовленным, чтобы подчиниться. Тогда я дал ему сильный удар шпорой. Он ответил лансадой. Второй удар шпорой — вторая лансада. Тогда посыпался град ударов шпорой, причём мой шенкель оставался прижатым к его боку. Надо полагать, Ossun понял, что не может ни сбросить, ни отстранить мою шпору, потому что сразу после второго прыжка он пошёл в два следа, больше не придерживаясь.

29-го. — Ossun, вероятно, решил, что раз не может сопротивляться шенкелям, лучше сопротивляться ртом. И он снова начал высовывать язык.

Он больше не смел высовывать его, когда я был рядом с ним пешком, потому что знал, что наказание последует немедленно. Но спешил сделать это, как только я оказывался у него на спине.

Тем самым он вынуждал меня прекращать всякую работу шенкелями, чтобы наказывать за язык. После минутного колебания, видя, что это ему не удаётся, он закинул язык за мундштук, и мне пришлось спешиться, чтобы наказать его, потом снова сесть, и так далее.

4 июля. — После пяти дней непрерывной борьбы конь наконец оставил язык на месте. Можно было бы прийти в отчаяние, если не знать заранее, что всему приходит конец. Было очевидно, что мы продвигались очень медленно и что дурная привычка с языком нас задерживала. Но нужно учесть и то, что всё это время я не переставал посылать Ossun вперёд и что благодаря этому скакательные суставы всё больше подводились под центр.

Итак, равновесие и лёгкость складывались, несмотря на задержки, вызванные языком. Только я потерял плоды своей последней победы, когда подчинил коня шпоре: несколько дней я не решался ничего предпринимать, так как рот после пяти последних дней борьбы должен был оставаться слишком чувствительным.

6-го. — Новое сопротивление рта. Не смея больше ни высовывать язык, ни закидывать его за мундштук, Ossun нашёл другой способ уклониться от постановки — стал сдвигать нижнюю челюсть вбок. При прямом сгибании нижняя челюсть должна закрываться и открываться по прямой линии. Он же, напротив, уводил её то вправо, то влево.

Когда стоишь пешком рядом с лошадью, противодействия даются легко. Они состоят в том, чтобы с известной твёрдостью руки прижимать правую щёчку мундштука к нижней челюсти животного, когда та уходит вправо. То есть, стоя слева от лошади, я тяну к себе правую щёчку мундштука. Когда челюсть уходит влево, я делаю обратное: толкаю левую щёчку вправо от себя. Таким образом щёчка, нажимая всей своей длиной на губу лошади, заставляет челюсть вернуться на прямую линию. Так и продолжают, противодействуя челюсти всякий раз, когда она уходит в сторону.

Вероятно, очень долго придётся объяснять лошади, что сгибания должны совершаться по прямой линии, а не вкось, потому что разница недостаточно велика, чтобы она могла легко её уловить. Можно только возвращать нижнюю челюсть на место. Я не вижу никакого другого способа наказать лошадь, кроме как бранить её громким голосом в то время, когда щёчка мундштука сильно прижата, чтобы выпрямить челюсть. Сидя верхом, я тоже рассчитываю на голос, чтобы не дать ошибке повториться. Лошадь наверняка в конце концов поймёт, чего я хочу, если я рядом с ней пешком, потому что наказание приходит в тот самый миг, когда совершается ошибка. Когда я буду верхом, это будет труднее, потому что я не всякий раз замечу точный момент ошибки. К тому же тогда нельзя прижать щёчку мундштука к губе лошади. В этом случае приходится довольствоваться предупреждением мундштучным поводом с той стороны, куда уходит челюсть, и повышать голос, чтобы наказание верхом как можно больше походило на наказание в руках.

Но в руках наказание остаётся проще и действеннее.

В следующие дни — те же неприятности со ртом и тот же способ бороться с ошибкой.

Конечно, можно выездить школьную лошадь, оставив ей все пороки языка и челюсти. Но тогда не овладеваешь её ртом, а это, очевидно, главное, ведь именно ртом ведут и направляют животное. Так добровольно отказываешься от того, чтобы иметь что-то законченное, и постоянно живёшь бок о бок с врагом.

Этот враг становится другом, как только исчезает всякая зажатость. Если позволить лошади зажимать рот, это неизбежно скажется на сборе, а посыл будет страдать, потому что всё, что уклоняется от прямой линии, — это утечка силы.

8-го. — Я снова взялся за два следа: рот у коня был спокоен, и он уступал в сгибаниях. Он опять хотел сопротивляться моему правому шенкелю. Но после атаки шпорой подчинился, из чего я заключил, что это было не очень серьёзно.

11-го. — Всё было наоборот по сравнению с тремя предыдущими днями. Прежние трудности начались снова: Ossun высовывал язык, закидывал его за мундштук или сдвигал челюсть вбок. Всё это — чтобы уклониться от сбора.

Плохо было бы пытаться идти дальше, не победив этих трудностей, потому что тогда лошадь привыкла бы работать с зажатым ртом. Как только зажимается рот, за ним следует всё остальное, и это становится общей зажатостью.

Когда уступающая лошадь уступает не ртом, она уступает шеей. Тогда у нас тугой рот и вялая шея, то есть полная противоположность верховой езде, которая должна давать податливый рот при твёрдой шее. При вялой шее никогда нельзя послать лошадь на руку, а если этого не достичь, невозможно держать её прямо. При болтающейся шее, прямо или вбок, лошадь может принимать какое угодно положение головы. Она может бить головой (мотать головой), держать голову криво, сгибать шею то вправо, то влево. Она может также держать голову слишком высоко или слишком низко, всеми этими способами избегая контакта с мундштуком. Она за рукой, раз её нельзя послать на руку. Одним словом, она садится назад.

Есть три положения головы и шеи, на которые стоит обратить внимание.

Первое: лошадь уходит из руки вперёд. Это когда она вытягивает голову и шею почти горизонтально: она упирается в руку. Крайняя степень этого положения — лошадь понесёт.

Второе — то, которое я описал выше: лошадь не доходит до руки (садится назад).

Третье: лошадь на руке. Это положение находится между двумя первыми. Именно его и должны добиваться все наши усилия.

В верховой езде нельзя ничего оставлять позади себя, обещая себе побороть или уничтожить сопротивления позже. Тогда они уже стали привычкой. Так вы даёте второй трудности привиться к первой. Как лошадь поймёт, почему вы позволили ей завести привычки, если в один прекрасный день вы придёте и скажете ей: «Я был неправ. Отныне я не потерплю того, что тебе позволял»? Вы поощрили её пороки, потакая ей.

Если не бороться, если терпеть ошибки или пороки, лошадь должна думать, что поступает хорошо, раз ничто не предупреждает её, что она поступает плохо.

Разрешая сегодня то, что запрещаешь назавтра, только запутаешь её скудный ум. Это относится прежде всего к всадникам, которые хотят идти слишком быстро. Что же до лошади, то если не бороться с сопротивлениями в тот момент, когда они возникают, она обречена сохранить свои пороки, и она же — их главная жертва: тогда она всю жизнь проводит в сопротивлениях, и впоследствии уже ничто не может избавить её от дурных привычек.

Весь этот месяц я посвятил борьбе с пороками рта, требуя только шага и рыси с постановками и занимаясь исключительно ртом.

Наконец я выиграл сражение. Язык оставался на месте, и нижняя челюсть больше не уходила в сторону.

То, чего я добился за месяц, борясь с ошибками в самом их начале, стоило бы мне нескольких лет той же работы, если бы привычка уже укоренилась.

Я знал, что ещё не покончил с этими пороками рта и что они будут появляться при каждом новом требовании. Я почти овладел зажатостью, и какое-то время конь не смел начинать снова. Если бы он начал, я прекратил бы всякую работу, чтобы действовать так же, и так далее, пока он совсем не утратил бы своих дурных привычек.

Думаю, я первый, кто занимался языком так серьёзно, если не считать великого Ла Гериньера.

Вот что я выписываю на этот счёт из его книги под названием École de cavalerie, 1751, с. 301: «О том, как подрезать язык. — Есть лошади, у которых скверная привычка высовывать язык и оставлять его висеть снаружи на довольно большую длину. Хотя бы это были и очень красивые лошади, нет ничего неприятнее на вид. Это может происходить как от расслабленности этой части, так и от дурной привычки. Пробуют разные средства, чтобы исправить их от этого порока. Им кладут на кончик языка едкие и неприятные снадобья, чтобы заставить его убрать; язык щиплют, колют, несколько дней стегают по нему лёгкими ударами, и, когда это лишь дурная привычка, от неё иногда отучают заботой и усердием. Но если этот порок происходит от дурного сложения или от расслабленности этой части и все эти попытки оказываются бесполезными, прибегают к операции, которая состоит в том, чтобы отрезать от него маленький кусочек с каждой стороны, крепко держа его в руке или на маленькой дощечке и срезая очень острой бритвой обе стороны кончика, чтобы язык всегда оставался немного заострённым, потому что, если бы его отрезали поперёк, он впоследствии стал бы проходить поверх удил, и, кроме того, лошади было бы трудно подбирать овёс в кормушке».

Согласитесь, мой способ менее варварский.

3 сентября. — Я возобновил работу в два следа с большей энергией. Конь хорошо уступал моему правому шенкелю, идя справа налево. До сих пор это была трудная сторона. Но когда я захотел взять плечо внутрь слева направо, Ossun резко бросился на мой левый шенкель, одновременно сделав полуповорот налево. Так он навалился на стену, и мою ногу сильно прижало. (Нужно предупредить читателя, что я работал в совсем маленьком манеже, где стена была отвесной, без отбойного борта.)

Это сопротивление было проделано так быстро и было для меня так неожиданно, что я дал застать себя врасплох. Впрочем, решительность и грубость, с которыми конь его исполнил, доказывают, что он его обдумал заранее. К несчастью, в том критическом положении, в котором мы находились, я не мог мгновенно пустить в ход левую шпору, чтобы наказать животное за бунт. Во-первых, нога у меня онемела от удара о стену, а затем — от тяжести лошади, которая продолжала на неё наваливаться.

При правильной езде мне следовало бы энергично атаковать обеими шпорами, чтобы доказать животному, что наказание следует почти одновременно с сопротивлением. Но это было невозможно. Нога, зажатая между лошадью и стеной, была выведена из строя, а если бы я действовал только правым шенкелем, я помог бы Ossun раздавить мне левую ногу. Оставался только один способ выйти из этого положения, не слишком покалечив ногу: осадить, поворачивая голову Ossun левым трензельным поводом влево, к стене, чтобы заставить его круп отойти вправо. Так я и сделал, и мне это удалось.

Но как только круп отошёл от стены и ко мне более или менее вернулась способность владеть левой ногой, шпора с этой стороны принялась сильно бить коня в бок. Его ответом была лансада с попыткой проломить мой шенкель, чтобы снова навалиться на стену. Я предвидел это движение, я прекрасно знал, что он применит то же сопротивление, которое ему так хорошо удалось. Продолжая атаки левой шпорой, я повернул голову коня тоже влево, так что всякий раз, когда он бросался на стену, первой ударялась голова. Он повторил это дважды. Но, увидев, что добивается только того, что делает себе больно, отказался от этого. Поворачивая его голову влево, я защищал свою ногу с той же стороны. Я держал коня в положении траверса (épaule au mur) слева направо. Только голова его была поставлена неправильно, потому что я ездил односторонними воздействиями. Я держал его так, пока он не стал уступать моему левому шенкелю без помощи трензеля, и урок закончился его полной уступкой. Моя левая нога была выведена из строя на две недели.

18-го. — Только к этому числу я смог возобновить работу. Недаром говорят: «Обжёгшись на молоке, дуют на воду», — я не решался требовать от коня два следа у стены, так как нога ещё болела. Главное было скрыть свой страх от врага и всё-таки продолжать работу. Для этого я взял обычные и обратные вольты в середине манежа. Заметим, что работа плеча внутрь или траверса здесь остаётся той же, только находишься дальше от стены. Когда я приложил левый шенкель, конь сделал лансаду и полуповорот, бросаясь к стене. Но на этот раз я был настороже, и, прежде чем он достиг стены, моя шпора и левый трензельный повод заставили его перенести зад вправо.

После этой уступки я несколько раз властно возобновлял два следа, но Ossun не смел сопротивляться. Я знал, что он к этому вернётся, потому что, когда лошадь поняла, что может стать хозяином, сделав то или иное, она всегда к этому возвращается, и, прежде чем её удастся подчинить, всегда нужна сильная борьба.

20-го. — Продолжение тех же упражнений с попыткой собрать коня больше. Две последние схватки подчинили его: он стал лёгким во рту и охотно уступал шенкелям. Впрочем, эти схватки были слишком свежи, чтобы он мог их забыть. Он начнёт снова, только когда воспоминание станет ослабевать.

В этом отношении лошадь очень похожа на ребёнка. Ни тот, ни другая не повторяют тех же ошибок, пока находятся под впечатлением наказания. Оба — и ребёнок, и лошадь, молодая или старая, но новая в выездке, — кажутся одинаково короткими на память, ведь со дня на день они совершают те же ошибки. По мере того как ребёнок растёт, а лошадь продвигается в обучении, их память крепнет и они лучше запоминают. Доказательство — ошибки совершаются реже, случаются всё с большими промежутками и в конце концов исчезают.

Я снова взялся за галоп с обеих ног. С левой ноги конь был лёгким и послушным, а с правой представлял трудности, происходившие не от боли. Эти трудности были вызваны тем, что мой левый шенкель досаждал ему, и он становился неприятным во рту. Так как аллюр был живее и шире, он воображал, что может позволить себе вольности и действовать по-своему. Он пытался пересилить руку и вытянуть шею, особенно опуская её. Я поднял её трензелем, и, когда она вернулась на место, мундштук легко подействовал, чтобы поставить голову в вертикаль.

Всё это время мои шенкеля посылали коня вперёд, чтобы как можно глубже подвести скакательные суставы под центр. Раздосадованный тем, что не может ни опустить голову, ни вытянуть шею, Ossun сдвинул челюсть вбок, потом высунул язык. При каждой выходке я призывал его к порядку уколами шпоры — как для того, чтобы наказать, так и для того, чтобы расслабить челюсть.

Тем, у кого нет привычки или умения ставить голову лошади шпорами (ramener), покажется, что атаковать в тот момент, когда она пытается пересилить руку, значит располагать животное пересиливать её ещё больше. На вид это верно. На деле — нет.

Нужно понять, в какое положение старается встать лошадь, чтобы пересилить руку. Она держит голову слишком высоко или слишком низко. В обоих случаях она ищет на руке опору, которая позволила бы ей употребить свои силы против всадника.

Она знает также, что если ей удастся держать голову слишком высоко или слишком низко, мундштук в этих условиях уже не действует прямо на беззубые края. В обоих этих положениях скакательные суставы как можно дальше уходят от центра, чтобы с выгодой бороться против руки. Одновременно напрягается позвоночник, чтобы поддержать скакательные суставы в их сопротивлении.

Мелкие уколы шпор преследуют две цели: одна — заставить лошадь отпустить мундштук, другая — понемногу подводить скакательные суставы под центр. Момент, когда лошадь отпускает мундштук, длится лишь мгновение. Если у всадника хватает чувства лошади, чтобы воспользоваться им и заставить уступить нижнюю челюсть, лошадь тем самым сразу становится лёгкой в руке. Великий Ла Гериньер — автор формулы «деликатный щипок шпор», но он не сумел или не смог разобрать всю пользу, которую может извлечь из него всадник. Он хорошо чувствует, что под его «щипком» лошадь становится лёгкой. Но не объясняет многочисленных причин этого. Этот «щипок» мгновенно действует как булавочный укол, который вызывает вздрагивание, спазм. После этого спазма все мышцы расслабляются. Именно это и происходит с лошадью, которая стискивает зубы или челюсти, чтобы лучше сопротивляться усилиям руки, ошибочно применяемым в таких случаях. От укола шпоры лошадь разжимает зубы: это и есть тот самый момент, когда рука должна дать почувствовать мундштук, чтобы получить уступку нижней челюсти. Укол прошёл — зубы снова сжимаются. Новый укол — новая уступка. Рука должна уступить в тот миг, когда происходит уступка.

Во время этой уступки лошадь испытывает некоторое удовольствие или хотя бы облегчение. Именно эти облегчения, повторяемые через очень короткие промежутки, и приводят к тому, что лошадь предпочитает оставаться в руке, где ей не больно и где ей не досаждают, а не выходить из неё, чтобы натолкнуться на противодействия.

Нужно очень следить, чтобы голова не последовала за движением челюсти, опускаясь, потому что за ней последовала бы шея и лошадь ушла бы за повод. Этого неудобства легко избежать, если держать мундштучные поводья в левой руке, а трензельные — в правой. Когда мундштучные поводья добиваются уступки, достаточно, чтобы трензель сделал противодействие, — рука держится высоко, — если голова пытается последовать за этим движением. Шенкеля в этом случае продолжают давить без помощи шпор.

Боше много пользовался атаками, о которых я только что говорил, но на месте. Именно поэтому многие его ученики делали своих лошадей норовистыми.

С моими учениками такого не случалось никогда, потому что я требую всего в движении вперёд. Эти «деликатные щипки шпоры», помимо того что заставляют животное разжать зубы, подводят скакательные суставы под центр. Так я придаю лёгкость всему переду и тем самым поддерживаю посыл.

Рука должна отдавать достаточно, чтобы пропустить ту долю, которая приходится на посыл, а остальное отсылать к шенкелям всадника. Если рука удерживает слишком сильно, посыл страдает. Но если в этот момент шенкеля вступают с большой энергией, они исправляют ошибку, которую только что совершила рука. Если же, напротив, рука удерживает недостаточно, лошадь растягивается и становится тяжёлой в руке.

Несомненно, спазм, вызванный уколом шпор, заставляет лошадь разжать челюсти. Этот спазм производит на лошадь совершенно то же действие, что на человека удар под ложечку. Человек опускает голову, открывая рот, и обычно издаёт возглас: «а!» или «ох!». В этот момент все мышцы расслабляются.

Пользуясь всеми этими действиями, повторяемыми как можно чаще, в конце концов посылают лошадь в сбор. При каждой уступке нужно всё отдать и приласкать лошадь, чтобы дать ей понять, что её награждают всякий раз, как она слушается. Ласка, расточаемая сразу после атак, успокаивает и внушает доверие. Когда лошадь хорошо поняла, она доказывает это тем, что собирается, как только икры всадника приближаются к её бокам. Тогда вмешательство шпоры становится излишним и было бы даже вредным, потому что лошадь наказывалась бы в сборе, тогда как наказывать её следует, только если она пытается из него выйти.

Когда икр и каблуков достаточно, чтобы посылать лошадь в сбор, можно без всякого вреда повторять эти нажимы непрерывно, пока хочешь удерживать животное в этом положении, которое никогда не длится долго. Так как каждое лёгкое прикосновение шенкелей прекращает сопротивление нижней челюсти, лошадь всё время остаётся лёгкой в руке.

Совсем иначе обстоит дело, если вкладывать силу в руку. Поскольку тормоз сильнее пара, лошадь, если она вялая, вынуждена остановиться. Если же, напротив, она сильна или её гонит страх (собака или бич), она напрягается от челюсти до кончика хвоста. Рот тогда крепко сжат, шея вытягивается и напрягается, позвоночник приходит ей на помощь, зажимаясь так, чтобы отбросить скакательные суставы как можно дальше от центра. Скакательные суставы образуют тогда распор, чтобы лучше сопротивляться.

Применяя силу, как раз и приучают лошадь пересиливать руку. А отсюда до того, чтобы лошадь понесла, — один шаг. Видно, что результат совсем иной, когда шенкеля или шпоры сначала расслабили рот, а рука легко пользуется этим, воздействуя снизу вверх, чтобы завершить уступку.

10 октября. — Двадцать дней я провёл за теми же упражнениями: работа на корде и сгибания в руках; потом, верхом, повороты на переду и на заду, два следа, полувольты и т. д. Особенно я настаивал на сборе и галопе с правой ноги. Галопа с левой ноги было немного, потому что на нём конь лёгок.

Мы продвинулись в собранной рыси, которая стала школьным шагом, и были совсем близко к пассажу. Так как Ossun покорно принимал мой левый шенкель, галоп с правой ноги становился лучше. Рот, становясь послушнее, больше не сдвигал челюсти вбок, и язык оставался на месте. Я не мог продвигаться дальше, пока галоп не станет совершенно одинаковым с обеих ног.

11-го. — Произошла большая борьба по поводу, на вид пустячному, но который мог бы иметь большие последствия в будущем, если бы я не исправил ошибку в тот момент, когда она совершалась. В хорошем я настроении или нет, я всегда принимаю борьбу, когда лошадь её ищет.

Отработав рысью на корде, Ossun подошёл ко мне. Я хотел, как обычно, расстегнуть подгорлый ремень, под который продеты поводья. Конь стал гневно трясти головой. Я настаивал, держа его крепче: он встал на дыбы, и подгорлый ремень лопнул. Разумеется, Ossun воспользовался этим, чтобы удрать. Я звал его напрасно. Мне оставалось лишь одно средство — взять шамбриер и подозвать его властно. Но я справился с ним лишь после того, как мы оба изрядно устали, потому что он вернулся ко мне от изнеможения, а не из послушания. Я всё же приласкал его, раз он пришёл.

Мы ещё не закончили. Я снова надел на него корду и дал ему строгий урок, чтобы он возвращался ко мне. Этот урок он знал, потому что каждое утро подходил на мой зов.

Итак, я снова пустил его рысью, потом позвал, не пользуясь кордой. Цель — научить лошадь подходить, когда её зовут, и предусмотреть случай, когда она окажется без корды. Пока лошадь не подходит беспрекословно по удару шамбриера, человек зависит от её капризов. Её зовут, и если она не подходит сразу, шамбриер должен наказывать её, пока она остаётся вдали от человека.

Если лошадь останавливается у стены, нужно тронуть её сзади, чтобы послать вперёд. Если она убегает, её трогают по груди, вынося шамбриер вперёд. Нужно всегда держаться на уровне её плеча, чтобы иметь возможность охватывать её шамбриером спереди и сзади. Эти лёгкие уколы бича нужно продолжать — по заду, когда лошадь останавливается, по груди, если она убегает, — пока она не поймёт, что покой находит только возле человека.

Между тем мой конь прекрасно знал, чего я хочу. Только он упрямо не желал слушаться. Я мог бы подтянуть его к себе кордой. Но это годилось в начале выездки, чтобы показать ему, что он должен делать. Если бы я подтянул его кордой, он подошёл бы только потому, что почувствовал бы, что его держат. Так лошадь не научишь тому, что ей нужно знать, а именно: что она обязана подходить, держат её или нет. С кордой она в конечном счёте усваивает лишь физическое движение, тогда как лошадь, выученная шамбриером, испытывает нравственное воздействие и тогда подходит при малейшем зове голосом.

Ossun пытался вскарабкаться на стену, потом сделал полусвечку и удрал, тряся головой с такой яростью, что оголовье трензеля лопнуло три раза подряд.

Так как всякий раз, когда трензель рвался, конь оказывался на свободе, он получал дурной урок, поощрявший его к ещё большей ярости, раз ярость приносила ему успех. Наконец на четвёртом трензеле — его он не порвал — Ossun подчинился и подошёл ко мне. Несколько раз я отсылал его снова, и, как только я касался его шамбриером, он возвращался ко мне. Так как он проявил добрую волю, я приласкал его и дал моркови. Но он упрямился слишком долго, чтобы я его отпустил. Я ходил во все стороны, заставляя его следовать за мной, и всякий раз, когда он выказывал малейшее колебание, шамбриер быстро побуждал его подойти. Урок закончился, когда он спокойно принял всё, чего я хотел. Тогда я снова приласкал его и дал моркови.

Этот урок не служит для выездки школьной лошади, но очень ей способствует. Он сильно влияет на её нрав, и лошадь, перестав пытаться уходить по всякому поводу, избавляет нас от ежеминутной борьбы. Когда этот урок хорошо усвоен, лошадь становится очень внимательной ко всем требованиям.

В следующие дни я давал Ossun те же уроки. После приступа открытого бунта нужно стараться давать небольшие успокаивающие уроки^[1], потому что после серьёзной борьбы животное перевозбуждено. В этом случае оно сопротивляется скорее от страха, чем из упрямства, и очень важно учитывать эту разницу, если хочешь продвигаться.

Всё это время я не переставал работать верхом и был доволен хорошим расположением, которое показывал конь. Два следа были правильными, и он хорошо подчинялся шпорам. Галоп с обеих ног тоже был хорош, и он собирался всё больше. Мы дошли до школьного шага. Я был убеждён, что вскоре получу несколько шагов с подвисанием, которые служат предвестниками пассажа.

Умножая совместные воздействия, добиваешься того, что лошадь приходит к такой лёгкости и становится так послушна средствам управления, что оказывается охваченной справа, слева, спереди и сзади. Она уже не может бросаться ни вправо, ни влево, боясь шпор. По той же причине она открыто идёт на руку, не имея возможности её пересилить, благодаря сгибаниям нижней челюсти. Ей остаётся только подниматься — так она и приходит в пассаж. Отсюда видно, что трудны лишь подготовительные упражнения, а не тот элемент и то движение, к которым хотят прийти. Эти подготовительные упражнения служат не для того или иного, а для всего в целом. Пока лошадь не замкнута в четырёх точках, описанных выше, не добиться сбора, а без сбора нет высшей школы.

26-го. — Я дал Ossun первый урок перехода через жердь. Жердь положили на землю. Я держал лошадь на корде и перешагнул через жердь. Лошадь пошла за мной: это был результат уроков с шамбриером. Однако первым движением животного было удивление, и я дал ему разглядеть препятствие. Обнюхав его немного, Ossun прошёл без затруднений. Я провёл его шагом три раза на правую руку и на левую руку. Потом приласкал, дал морковки и отправил в конюшню.

Всё новое нужно требовать в конце урока.

28-го. — Первые темпы пассажа. Лошадь, которую я в конце урока энергично собрал, дала мне четыре темпа пассажа. Разумеется, это было не блестяще — ни высоко, ни мягко, — но это было начало, и я остался им очень доволен. Я тут же соскочил на землю и щедро приласкал лошадь. Поняла ли она, за что? Конечно, нет. Она поймёт это лишь после нескольких уроков.

1 ноября. — За четыре дня пассаж очень продвинулся. Лошади он понравился. Она даже пыталась пассажировать, когда я собирал её совсем для другого. Я не наказывал её за это, потому что это всегда было доказательством доброй воли, но и не допускал этого.

Достаточно выслать лошадь вперёд, немного отпустив поводья, чтобы она перешла с пассажа на короткую рысь. Это упражнение превосходно, и я особенно его рекомендую. Я повторяю его очень часто, потому что оно не даёт лошади придерживаться на шпоре.

2-го. — В это время мы продвигались вперёд, потому что рот оставался спокойным и послушным. Можно было надеяться, что так и будет дальше. Галоп с левой ноги давался лошади так легко, и она была в нём так легка, что я мог галопировать её с наружной ноги, то есть с левой ноги, идя на правую руку.

Галоп с правой ноги, хотя и удовлетворительный, давался не так легко. Если бы я потребовал от лошади галопа с этой ноги, идя на левую руку, я, вероятно, встретил бы сопротивление, тогда как, подождав, пока лошадь станет гибче, я был уверен, что получу его без труда. Это я называю «ждать, пока созреет плод».

3-го. — Я приучил Ossun переходить через жердь вдали от меня, то есть на конце корды. Затем велел поднять жердь на 10 сантиметров. Через несколько дней — ещё настолько же. Постепенно мы дошли до 40 сантиметров, которые лошадь перешагнула на короткой рыси. Я не требовал от неё прыгать. Я хотел, чтобы она стала ловкой, чтобы сама научилась прыгать, умела хорошо соразмерять препятствие и чтобы, ударившись о него ногами, хотя бы понимала, отчего.

5-го. — Я поторопился трубить победу. У нас была долгая борьба, потому что Ossun оказался так же неприятен ртом, как в начале. Он сворачивал челюсть набок и высовывал язык. Я боролся с этими недостатками изо всех сил. Тогда Ossun рассердился. Резкими движениями головы и шеи он старался вырвать у меня поводья из рук, с большой быстротой то поднимая, то опуская голову и шею.

Но прошло то время, когда лошадь не понимала. Она добилась лишь того, что её наказали шпорами. Посылаемая таким образом вперёд, лошадь была вынуждена приходить в руку всякий раз, как из неё выходила.

Несмотря на это, мы смогли заниматься только постановкой и сбором.

6-го. — Снова перемена. Ossun опять начал закидывать язык за удила. В одном смысле мы отступили назад, раз вновь появились недостатки, которых лошадь больше не показывала. С другой стороны, это был успех, потому что это позволяло мне бороться с недостатками рта. Впрочем, эти недостатки ещё будут возвращаться через более или менее долгие промежутки, пока не исчезнут совсем.

Не могу достаточно настойчиво советовать: в эти периоды борьбы со ртом не добивайтесь ничего, кроме постановки и сбора. Это единственный способ стать полным хозяином рта. Совершают непоправимую ошибку, когда хотят идти дальше, оставляя недостатки позади. Если бы, когда рот сопротивляется, я добивался пассажа, галопа или чего-нибудь ещё, я совершил бы ошибку, потому что любое движение, каким бы оно ни было, может лишь ухудшить положение. Раз рот лошади сопротивляется на шагу и на рыси, то есть на простых аллюрах, сопротивление усилится, если я захочу сложных вещей. Виноват в этом случае буду я.

14-го. — Ossun сдался лишь через восемь дней борьбы. Ртом он стал приятнее, чем был прежде. Итак, мы возобновили обычную работу. Не следует думать, что эта борьба задерживала успехи лошади: её работа заметно улучшилась, хотя лошадь целый период её не делала. Это объясняется лёгкостью, которую она приобрела, занимаясь одной постановкой, когда её посылали в сбор. Галоп с правой ноги, которого я не требовал восемь дней, стал так лёгок, что я без труда поднимал лошадь с правой ноги, идя на левую руку. До борьбы я не решался этого требовать.

Пассаж становился каденцированным и ровным, но мне пришлось на время его отменить, потому что лошадь не захотела бы делать ничего другого. Всякий раз, когда я собирал её, чтобы пойти в два следа или поднять в галоп, она старалась перейти в пассаж.

Если бы я продолжал пассажировать её, это стало бы для неё способом сопротивления. Чтобы лошадь не взяла ничего в привычку по собственному почину и почувствовала, что никогда не должна брать инициативу на себя, я всякий раз, когда она пыталась пассажировать, высылал её вперёд широкой рысью.

Для меня совершенно очевидно, что когда лошадь только что усвоила элемент — или, вернее, когда её только что захватил этот мотив, который ей давно изо дня в день напевают поводьями и шенкелями, — она становится им одержима. Доказательство в том, что она всё время и по любому поводу старается сделать последнее, чему её научили. Это как человек, которого преследует привязавшийся мотив, и он не может от него избавиться.

Мы продолжали прыжки. Ossun смело шёл на препятствие, и его не нужно было подгонять бичом. Он без усилия прыгал 50 сантиметров, и пока мне этого было достаточно.

15-го. — Я хотел попробовать заставить его вытягивать ноги, касаясь их хлыстом. Бедное животное было так нервно и так впечатлительно, что малейшее прикосновение хлыста к ногам выводило его из себя. С его стороны не было ни злости, ни попытки сопротивления — только нервное состояние, не позволявшее ему вынести малейшее прикосновение к чувствительным местам. Значит, нужно было искать другое средство и прежде всего успокоить лошадь. Если в этом случае её наказать, она не поймёт, за что. Тогда наказание только заставит лошадь потерять ту малую долю рассудка, какая у неё может быть.

Хлыст производил на этот комок нервов, каким был Ossun, необычайное действие. Даже не касаясь его, просто приложив хлыст к ногам, — одно это прикосновение действовало на него, как удар электрической батареи. Он падал на колени, ложился и мочился. Значит, настаивать и выводить его из себя было бесполезно. Я велел человеку поднимать и вытягивать ему ноги, одну за другой, а сам в это время ласкал его и давал морковку.

16-го. — Галоп стал одинаково хорош с обеих ног. Но Ossun снова начал закидывать язык за удила, на этот раз на галопе с левой ноги. Прежде он делал это на галопе с правой ноги. Теперь он поменял сторону. Это доказывает, что лошадь всегда старается уйти из-под власти человека, часто меняя свои сопротивления.

Вначале сопротивление я тоже встречал на галопе с левой ноги. Когда я его поборол, лошадь перенесла его на галоп с правой ноги. Как только я сделал гибкой правую сторону, Ossun снова перенёс сопротивление налево. За урок мне пришлось три раза спешиваться, чтобы наказать за язык и вернуть его на место.

Прыжок давался Ossun всё легче, и он смело шёл на препятствие без каких бы то ни было средств управления. Но мне не нравилось в нём то, что, подходя к прыжку, он всегда прижимал уши назад.

Лошадь, которая любит прыгать, настораживает уши вперёд. Когда они в этом положении, можно быть уверенным, что лошадь идёт на препятствие без задней мысли. Когда уши прижаты назад — наоборот.

17-го. — Ossun по-прежнему доставлял мне много хлопот на галопе с левой ноги, потому что всё закидывал язык за удила. До сих пор я всегда спешивался, чтобы вправить ему язык, выбранив его. Это давало ему отдых. Он быстро понял, что, когда язык уходит за удила, работа прекращается, и это приносит ему первую минуту облегчения. Правда, вторая минута приносила наказание. Но лошадь отдаёт себе ясный отчёт только в том, что происходит мгновенно. Поэтому раз Ossun надеялся получить отдых, закидывая язык, мне нужно было сменить тактику и больше не попадаться в ловушку.

Вместо того чтобы останавливаться, когда язык уходил за удила, я энергично атаковал обеими шпорами, браня лошадь и действуя трензельным поводом, пока язык не возвращался на место. Но эти атаки и рывки трензелем вызвали сопротивление. На первый рывок трензелем лошадь подняла перёд, словно собираясь встать в свечку. Одновременно подоспели шпоры, и это вызвало прыжок вперёд. Затем Ossun пытался прижаться к стене, бить задом и остановиться. Я не обращал внимания на то, что он делал. Всё время, пока длилось это сопротивление, мои шпоры действовали всё сильнее, чтобы дать лошади понять, что её сопротивление и буйство приносят боль и усталость. Я добивался только одного: посылать её прямо перед собой. Аллюр мне был безразличен. Конечно, если шпоры исполняют свой долг, они вызывают широкий галоп. Но мне было всё равно, лишь бы я мог посылать лошадь живым аллюром по прямой. У кого посыл, у того и направление! С этими двумя факторами всегда остаёшься хозяином.

Наконец язык вернулся на место. Я почувствовал это по общему расслаблению животного. Мои шпоры тотчас отошли, я отпустил поводья. Лошадь вытянулась и почувствовала себя свободно.

Такая борьба длится более или менее долго — вначале иногда двадцать минут, — потом всё меньше. И наступает момент, у каждой лошади разный, когда простого щипка шпорой достаточно, чтобы призвать животное к порядку. Видно, что, для того чтобы выдержать до конца, нужна известная тренированность. Но действуя насилием, даже хорошо тренированный человек не выдержал бы до конца.

Из долгой борьбы победителем выходит не самый грубый, а самый настойчивый.

В верховой езде слишком часто путают грубость с энергией, а упрямство — с настойчивостью.

Вот случай на эту тему. Когда я ещё работал в Цирке на Елисейских Полях, директор, Франкони-отец, купил за 600 франков великолепного коба, который стоил добрых 6000 и по красоте, и по ходу. Но этот конь был настоящий строптивец и потому непродаваем. Франкони собрал нас, чтобы попытаться усмирить этого скверного господина. Первым сел в седло г-н Видаль. Едва он оказался в седле, как конь встал на задние ноги и в таком положении, шагая, как пудель, перешагнул вместе со всадником через дверцу арены. Обоих вернули в манеж. У двери поставили людей с черенками от мётел и деревянными вилами, чтобы не дать коню пройти. Ничего не помогло. Он бил передними копытами с такой силой, что палки разлетались, как стекло. Людям пришлось отступить, чтобы их не зашибло. Так повторялось несколько раз, но развязка всегда была одна и та же. Видаль устал, и его сменил г-н Готье. Готье был хороший всадник, смелый и сильный, — тем не менее результат был тот же. Тогда Франкони сказал мне:

— Садитесь-ка вы! У вас много хладнокровия, попробуем кое-что другое.

Он велел крепко зарядить большой седельный пистолет и в тот момент, когда конь, по-прежнему на дыбах, понёс меня к двери, выстрелил ему прямо в ноздри. Конь как будто чихнул, но всё равно прошёл в дверь вместе со мной на спине.

Замечу, что, когда лошадь стоит на дыбах, всадник не должен трогать поводья: он рискует её опрокинуть.

Франкони в отчаянии объявил, что больше ничего не поделаешь, и отказался от борьбы. Тогда я попросил у него свободы действий, полагая, что подход всегда найдётся, нужно только его отыскать. Франкони ответил:

— Хоть убейте его, если хотите!

Я взял камышовую трость длиной 50 сантиметров и толщиной в дюйм. Предварительно я убедился в её прочности. Я дал коню понести меня к двери. Все четыре повода вместе с прядью гривы я держал в левой руке, а камышовую трость — в правой. В тот момент, когда конь встал на дыбы, я изо всех сил ударил его тростью по носу справа. Он сделал пируэт влево и снова встал на дыбы. Едва он встал — новый удар тростью, новый пируэт, и так далее, двадцать или тридцать раз.

Наконец конь отказался прорываться в дверь, видя, что удар трости следует мгновенно всякий раз, как он встаёт на дыбы. Тогда я смог водить его во всех направлениях, и он уже не пытался ни выйти, ни встать на дыбы. Восьми дней такого обращения оказалось достаточно. Конь даже позволял ездить на себе дамам. Им стоило только показать ему хлыст справа, чтобы он слушался.

Сильная борьба длилась всего три дня, потом пошла на убыль, и удары сменились ласками.

Должен заметить, что эти удары не оставили никаких следов: нос был защищён мундштуком и трензелем. Иногда едва заметна была небольшая отметина, исчезавшая через несколько минут. Физическая боль была невелика, но нравственное действие было огромно. Так лошадь узнаёт, что её единственный хозяин — тот, кто на ней сидит, а не те, кто её окружает.

Мораль этой борьбы, закончившейся покорностью, такова: мои удары были далеко не так грубы и не так опасны, как те, что наносились вначале, но они приходили точно в нужный момент, чтобы лошадь поняла свою вину. С Видалем и Готье животное вставало на дыбы и проходило в таком положении двадцать или тридцать шагов, прежде чем встретить сопротивление или получить наказание.

Лошадь не понимает, почему ей позволяют сделать шагов тридцать, а потом запрещают делать больше. Способ, которым наказывал я, был иным. Мой удар тростью приходил ровно в тот момент, когда перёд отрывался от земли, чтобы встать в свечку.

Как бы мало ни была умна лошадь, она прекрасно понимает, что такое-то движение всякий раз, как она его делает, сопровождается болью, при условии что эта боль возникает в начале движения. Доказательство — то, что коб покорился. Значит, я оказался наименее грубым и наиболее настойчивым.

Вернёмся к Ossun II.

Когда мы достаточно отдохнули, я возобновил работу, и урок закончился только после полной покорности рта. Я рассчитывал на лёгкий успех. Лошадь была в силе, и я мог работать её больше, не боясь утомить, тем более что она продвинулась в своём воспитании достаточно, чтобы понимать: атаки шпорой имеют целью исправить её язык.

18 ноября. — Уже месяц Ossun без всадника прыгал на высоту 80 сантиметров, и притом очень легко. Когда он задевал или опрокидывал препятствие, я бранил его и заставлял прыгать снова. Ни разу не случилось, чтобы он опрокинул жердь дважды за одно утро. На этот раз он не захотел прыгать, причём отказывался не остановкой и не поворотом кругом, а бросаясь на препятствие, не поднимая ног. Так как препятствие не было закреплено, он опрокинул его двадцать или тридцать раз подряд. Перед лицом такого упорства я не мог уступить, но, поскольку лошадь устала, мне пришлось опустить жердь. И то лишь ударами шамбриера удалось добиться, чтобы он наконец стал подбирать ноги, показав этим больше доброй воли.

Я, конечно, знаю, что следовало закрепить препятствие, чтобы он ушиб себе ноги, но у меня не было такой возможности.

19-го. — Я надел лошади на нос туго затянутый ремень, достаточно низко, чтобы она не могла открыть рот и высунуть язык. Это мешало закидывать язык, потому что лошадь не могла достаточно широко открыть рот. Но, поступая так, я наказал самого себя: лошадь, не имея возможности открыть рот, не могла и уступать работе моих пальцев, и вместо гибкой челюсти у меня была неподвижная. Я не мешкая снял этот ремень, чтобы вернуть гибкую челюсть, пусть даже ценой более долгой борьбы с дурными привычками языка.

20-го. — Я продолжал борьбу с языком. На умеренных аллюрах лошадь больше не смела его высовывать, но на живых аллюрах ещё высовывала, потому что считала, что там она защищена от наказания. Она ошибалась: мне уже не нужно было останавливаться, чтобы заставить её убрать язык. Мои шпоры заставляли её вернуть его на место, не мешая мне сохранять и даже прибавлять аллюр.

24-го. — Рот расслабился лишь после четырёх дней серьёзной борьбы.

26-го. — Перемена, наступившая во всей работе с тех пор, как рот перестал зажиматься, была поразительна. Меня она не удивила. Посылая лошадь вперёд непрерывными атаками шпорой и одновременно борясь со ртом, я посылал её в сбор. Вот чем объясняются успехи, которые она сделала во всех элементах высшей школы, хотя какое-то время их от неё не требовали. Одним словом, делая рот послушным, я одновременно делал гибким всё тело. Итак, я пожинал плоды своего терпения и прежде всего своей методичности, которая состоит в том, чтобы упорствовать, сколько бы времени ни уходило на борьбу с сопротивлениями, когда они появляются, и никогда не оставлять врага у себя в тылу.

29-го. — Движения в два следа стали правильными. Лошадь больше не противилась ни той, ни другой шпоре. Атаки обоими шенкелями, чтобы посылать её вперёд по прямой, сделали её совершенно послушной. Рысь была красивой, быстрой и лёгкой. Галоп был одинаково хорош в обе стороны. Пассаж был высоким, каденцированным и мягким; и под всадником Ossun при приближении шпоры вытягивал ноги очень высоко.

1 декабря. — Если он и дальше будет таким же лёгким и покладистым, его воспитание закончится меньше чем через три месяца.

После нескольких подъёмов в галоп я смог потребовать от него смену ноги с левой на правую, и он легко её исполнил. Я сразу спешился и щедро его приласкал. Вероятно, я мог бы получить несколько смен, но удовольствовался малым, лишь бы был успех.

2-го. — Заставив его сменить ногу с левой на правую, я сделал обратное, потребовав смену с правой на левую, и Ossun исполнил её так же легко, как первую.

Вначале я всегда требую смену с наружной ноги на внутреннюю. То есть, галопируя на правую руку, я для этой смены — с левой на правую — поднимаю галоп с левой ноги, и наоборот.

4-го. — Я впервые прыгнул на лошади верхом. Поскольку я не трогал поводья, для неё изменился только мой вес. Препятствие лежало на земле, и мы прошли через него дважды шагом. Потом я поднял лошадь в галоп, и мы прыгнули 40 сантиметров. Ossun это не стоило ни малейшего усилия.

6-го. — Злой рок! Открылась серьёзная болезнь. Ossun начал с того, что отказался от всякого корма. Сначала был мыт. Через три дня лошадь заболела инфлюэнцей, потом катаром желудка. Семнадцать дней она ничего не ела и превратилась в настоящий скелет. После шести недель лечения она выздоровела, но мыт так и не прорвался. Это был уже четвёртый раз, когда она заболевала, а мыт не выходил наружу.

21 января 1893 года. — Я смог пустить его погулять на корде. Он был очень весел и прыгал с охотой.

8 февраля. — Он совершенно восстановил силы, и я смог на нём ездить. Пришлось заново начинать работу на гибкость, потому что он стал негнущимся, как палка.

12-го. — Увы! Всякая надежда сделать из него школьную лошадь потеряна. Галопируя его в постановке, я заметил, что у него сильный рорер.

Я не только не захотел бы ездить на школьной лошади с рорером, но и не смог бы продолжать её воспитание. Лошадь нужно собирать, а именно в этом положении она больше всего страдает от рорера.

Так как Ossun обладал довольно большой резвостью, я поставил его в тренинг; но дыхание позволяло ему не больше 800 метров. В конце концов я продал его как hack (прогулочную лошадь). Рорер не мешал ему, когда ему оставляли шею вытянутой или не требовали большой скорости.

Эта лошадь стоила мне много денег, забот и неприятностей. Считая покупку, переезды и болезни, я истратил 5482 франка. Продал я её за 1125 франков. Убыток — 4357 франков и год работы.

POVERO

POVERO

Чистокровный, от FLAVIO и PAUVRETTE.

Родился 22 марта 1891 года у г-на Дуздебеса.

Куплен на аукционе годовиков в Довиле 18 августа 1892 года.

Во время покупки Povero было семнадцать месяцев.

Я велел его кастрировать в октябре того же года на конном заводе Канада близ Бове (Уаза), где он оставался до июня 1893 года. Ему было два года и три месяца, когда я его выписал.

В дороге из Бове в Кёльн, где я тогда находился, он простудился. Это, вместе с переменой климата, тряской в пути и начинающимся мытом, продержало его довольно больным два месяца.

Наконец 8 августа я смог впервые вывести Povero на проводку в поводу, на солнце. Унылый и обессиленный, конь шёл, опустив голову, и едва держался на ногах.

Его вид не побуждал меня идти на жертвы трудом и деньгами, необходимые для его будущего, особенно после разочарований, которые я только что пережил с Ossun II.

Бедное животное! Он походил скорее на тощую козу, чем на лошадь. Длинные тонкие ноги держали крошечное худое туловище, на котором издали можно было пересчитать рёбра. Маклоки выдавались так, что на них, право, можно было повесить шляпу. Очень узкая поясница была непомерно длинной. Последние рёбра отстояли очень далеко от маклоков: это то, что мы называем «плохо связанной поясницей».

Чтобы поясница была хорошей, последние рёбра должны быть как можно ближе к маклокам. Говорят «слабая поясница», когда связка длинная, и «хорошая поясница», когда она короткая.

Кроме того, Povero был намного выше в заду, чем в переду: это называют «опущен на перёд». Из-за этого казалось, будто шея и холка у него ушли в плечи.

Шея была длинной, и это достоинство. Но она была так тонка и так мягка, что едва могла держать голову, которая висела низко и казалась огромной, совершенно несоразмерной.

Нужно хоть немного разбираться в молодых лошадях, чтобы решиться на жертвы, когда вид животного так неприятен. Мы с Povero, а больше всего я, были посмешищем так называемых знатоков. Но я видел у молодых лошадей столько счастливых превращений, достигнутых хорошим содержанием, регулярной и разумной работой, что не отчаивался. Тем не менее я оставался в неуверенности.

Чтобы я поверил в будущее Povero, у него должны были быть хорошие стати, или, как мы говорим, «линии». У моего коня они были. Плечи были длинные и косые. Предплечья длинные, пясти короткие. Бёдра длинные и хорошо опущенные.

«Хорошо опущенными» называют бёдра, длинные сверху до скакательных суставов. Скакательные суставы были хорошо сложены, сухие, широкие. Все четыре ноги стояли правильно, отвесно, с сухими, широкими и здоровыми сухожилиями.

Я подолгу смотрел на своего коня, чтобы хорошенько запечатлеть его образ в мозгу. Потом закрывал глаза и вызывал перед собой его образ таким, каким хотел бы его видеть в четыре года. Только так я мог набраться достаточно мужества, чтобы пойти на жертвы, которых потребует будущее Povero.

В мечтах художника я видел своего коня преображённым. Шея окрепла, стала округлой и хорошо обмускуленной и легко держала эту непомерную голову, которая теперь, на сильной шее, казалась нормальной. Холка хорошо выражена; конь вырос в переду, и это делало его красивым. Он набрал тело и от этого стал приятнее для глаза. Прежде всего я видел его сильно обмускуленным повсюду, что придавало ему гармонию и в то же время сохраняло изящный и стройный тип чистокровной лошади. Но моя мечта не вполне меня удовлетворяла. Я видел в ней два недостатка, исправить которые не мог надеяться: крестец, оставшийся выше холки, и по-прежнему длинную и плохо связанную поясницу.

Эту мечту я вижу всякий раз, когда покупаю молодую лошадь. Среди моих бесчисленных покупок у меня было всего два разочарования.

Я гонял Povero на корде четыре–шесть недель, чтобы он получал движение. Я надеялся, что у него прибавится аппетит. Если лошадь будет хорошо есть, силы должны вернуться.

К 25 сентября перемены проявлялись в выходках и прыжках, а это доказывает, что лошадь чувствовала себя здоровее и прежде всего что к ней возвращались силы. Я не мешал ей. В таких условиях она могла двигаться вволю.

Я не занимался её аллюрами. Шла ли она шагом, рысью, галопом или прыгала — состояние здоровья само подсказывало ей, что она может делать.

С некоторых пор она съедала восемь литров овса в день и, вероятно, съела бы больше, но я не решался давать ей прибавку корма, боясь утомить её желудок выздоравливающей. К тому же, давая ей немного меньше, чем она могла съесть, я возбуждал и поддерживал её аппетит.

В конце сентября я смог потребовать от неё немного внимания, приучая её оставаться на корде на шагу и на рыси. Затем я научил её ходить за мной. Нрав у неё казался мне превосходным, но был у неё очень скверный порок: она рвалась назад с привязи, то есть бросалась назад, с силой натягивая всё, что ей надевали на голову, — корду, недоуздок или трензельную уздечку, — пока всё не порвёт. Так как в конюшне это ей часто удавалось, она не преминула прибегнуть к тем же средствам, когда я взял её за трензель, чтобы показать, что она должна идти за мной.

Поскольку в своей книге Principes de Dressage et d'Équitation, на странице 67, я описал, как бороться с лошадью, которая пятится, считаю излишним возвращаться к этому здесь.

Сопротивление, таким образом, оставалось тем же. Только мне приходилось пользоваться кордой и шамбриером вместо трензеля и хлыста. Это позволяло мне давать Povero больше места, отпуская корду, и доставать его издалека, потому что шамбриер достаёт дальше хлыста.

Я пытался послать лошадь вперёд, подталкивая её под подбородок правой рукой, в которой держал корду. Моя левая рука, державшая шамбриер, заходила за спину и лёгкими ударами касалась зада Povero.

Вместо того чтобы пойти вперёд, он резко бросился назад. Я тут же повернулся к нему лицом, немедленно переложил корду в левую руку, а шамбриер — в правую, которой действовал ловчее.

Как только смог, я пустил конец шамбриера по ягодицам лошади. Как ни лёгок был этот удар, Povero всё же резко рванулся вперёд. Я немного отпустил корду, чтобы поощрить его в этом движении, потом подтянул к себе и приласкал, чтобы начать снова, и так далее.

Часто бывает, что лошадь под уколом шамбриера не идёт вперёд, а остаётся на месте и отвечает ударами задом. В этом случае лёгкие удары нужно продолжать и усиливать, если она упрямится, пока она не пойдёт вперёд.

У нас было три дня серьёзной борьбы, в течение которых Povero пускал в ход всё, чтобы вырваться у меня из рук, к счастью, безуспешно. Ведь если бы ему удалось вырваться один раз, он долго повторял бы тот же манёвр. Эта борьба доказала ему бесполезность его усилий и дала понять, что в моём распоряжении есть средства заставить его уступить. В смысле нравственного воздействия был сделан большой шаг. На всех трёх уроках я заканчивал только тогда, когда Povero оставался рядом со мной и шёл вперёд, когда его побуждали к этому трензелем.

Я с удовольствием отметил, что он оказался добродушным и уступал без обиды, как только понимал мои намерения. Моё мнение о его хорошем нраве подтвердилось.

3 октября. — Povero становился послушным и хорошо ходил за мной, когда я держал его за трензель. По моему требованию он хорошо шёл шагом или рысью на корде. Я надел на него мундштучную уздечку с очень мягким мундштуком, без цепочки. Это было только для того, чтобы приучить его к мундштуку вместе с трензелем. В первые два-три дня я остерегался трогать мундштук, чтобы избавить лошадь от всякого страха и неожиданности. Два куска стали уздечки, конечно, несколько дней немного мешали ему, но никакой боли не причиняли.

В следующие дни я стал пользоваться трензелем, чтобы начать поднимать ему шею, которую он нёс очень низко. Я спрашивал себя, хватит ли такой тонкой шее силы держать столь тяжёлую голову. Ответить должно было будущее.

Каждое утро я надевал на Povero попону, сложенную вчетверо и закреплённую гуртом, которую он носил вместо седла весь урок на корде и всю работу в руках. В конце урока, перед тем как отправить его в конюшню, я несколько раз снимал и снова надевал эту попону, или «попонку». Когда лошадь перестала удивляться, я стал класть поверх «попонки» седло и водить животное шагом.

Через некоторое время, когда Povero освоился, я убрал «попонку». Так как он привык видеть седло, это его не удивило. Я велел затягивать подпруги совсем слабо, водил его шагом и уводил в конюшню. Лишь когда он привык к седлу и подпругам, я стал седлать его в конюшне, и он брал уроки со свисающими путлищами. Это приучило его к стременам, которые били его по бокам, не причиняя никакой боли.

Так как он привык к седлу, я каждое утро в конце давал ему урок посадки в седло.

Этот урок состоит в том, чтобы научить лошадь стоять спокойно и на месте, пока я хожу вокруг неё, затягиваю и отпускаю подпруги, сильно хлопаю по седлу, бросаю стремена и путлища во все стороны. Под конец я ставлю ногу в стремя, но в седло не сажусь.

Все эти движения нужно делать медленно, не скупясь на ласку и давая лошади морковь, чтобы ей не захотелось поскорее в конюшню.

8-го. — Povero начал нести голову и шею высоко, и я мог приступить к постановке, которую незачем описывать заново.

10-го. — Рот был хороший, и я без труда добивался игры нижней челюсти. Лошадь начинала становиться в руку.

Поскольку я позаботился каждое утро ставить ногу в стремя, Povero оказался вполне подготовлен к тому, чтобы на него сели.

Самый трудный момент — когда тело человека поднимается над седлом. Лошади кажется, что к её голове подходят слишком близко, и это её пугает. Садиться в седло нельзя, пока не внушишь ей доверия. Для этого нужно стоять в стремени, лаская лошадь, затем сойти, проводить её шагом, начать снова и так далее, пока она не будет оставаться спокойной и доверчивой.

Проделав это несколько дней и убедившись, что лошадь без опаски позволяет мне ставить ногу в стремя, я очень осторожно сел в седло. Она слегка задрожала, двинулась вперёд и сделала несколько весёлых прыжков без малейшего признака злобы. Я не мешал ей, всячески остерегаясь вмешиваться. В этот первый раз я пробыл у неё на спине всего две минуты.

Несколько дней, сидя на ней, я ничего от неё не требовал. Моей целью было наработать ей спину к седлу и к весу всадника. Мой вес, всего 56 килограммов, не мог её напугать.

Прежде чем сесть на Povero, я всегда давал ему урок на корде и готовил его рот к послушанию прямыми сгибаниями на ходу. Каждый день я на одну-две минуты увеличивал время, которое проводил в седле, требуя от лошади только идти вперёд шагом. В каждой руке я держал по трензельному поводу, натянутому как можно слабее, чтобы не мешать движению вперёд.

За то короткое время, что Povero работал, результаты были удовлетворительными. Он съедал десять литров овса в день, и это давало ему энергию. Работа на корде, развивая мышцы, сделала их упругими и вместе с тем заставила работать лёгкие.

Povero легко носил меня, не выказывая усталости. Правда, под седлом я требовал от него только шага. Словом, он привык к седлу, к весу всадника и хорошо слушался поводьев при сгибаниях.

Всё это нужно было использовать для небольшого шага вперёд: поставить лошадь в руку под всадником. Мне это было тем легче, что лошадь у меня была «ходкая». Мой идеал — горячая лошадь! Я не добивался постановки во что бы то ни стало, потому что не хотел, чтобы эти старания замедлили движение вперёд — основу всякой хорошей езды. Я держал по трензельному поводу в каждой руке, чтобы поднять шею и постараться поставить голову, как делал это в руках, и твёрдо посылал шенкелями.

Впрочем, постановкой я всегда жертвовал ради движения вперёд.

Я был уверен, что в какой-то момент посыл заставит лошадь прийти в руку. Иначе бывает, когда предпочтение отдают постановке: посыл, нарушенный сначала на шагу, затем неизбежно нарушается и на всех аллюрах. Даже если допустить, что на шагу удастся получить какое-то подобие постановки, на более живых аллюрах добиться её будет не под силу.

15 октября. — За три дня Povero стал в руку на бодром шаге. Это был плод моей системы: требовать только одного за раз.

Заметьте хорошенько: сначала я требовал только посыла — и в руках, и верхом. Постановка приходит лишь потом и естественно вытекает из движения вперёд. Одно неизбежно сходится с другим, если посылать сзади наперёд и слегка придерживать снизу вверх. Трудность в том, чтобы уметь соразмерить силы, которые посылают, с теми, которые придерживают. Не следовало бы даже говорить «две силы», потому что сила должна быть только одна — та, что посылает. «Сила», которая придерживает, — это, собственно говоря, скорее противодействие.

18-го. — Я попросил у Povero короткой рыси без постановки. Впрочем, я был уверен, что получу ту же рысь и с постановкой, потому что у лошади был большой посыл и очень лёгкий рот. Но я всё время боялся спешить.

20-го. — Я начал учить Povero уступать шенкелям. Он не был ни нервным, ни щекотливым, и помогать себе хлыстом мне не понадобилось. Я уже убедился, что по прямой он очень хорошо идёт вперёд от ударов каблуком. Я дал ему несколько лёгких ударов каблуком справа, действуя трензельным поводом той же стороны (одностороннее воздействие), затем сделал то же слева, и он хорошо уступил в обе стороны. В первые разы я довольствовался двумя-тремя шагами в каждую сторону, останавливая и лаская лошадь после каждого шага. Понемногу я увеличивал число шагов, всё меньше пользуясь односторонними воздействиями.

23-го. — Поскольку Povero выказывал большую понятливость и хорошо уступал задом при плотном прикосновении каблуков, мне не пришлось долго помогать себе односторонним поводом. Последних пяти уроков хватило, чтобы он уступал одному действию каблуков. Это позволило мне действовать обоими трензельными поводьями одинаково (прямое воздействие). Так я мог держать Povero прямо плечами, делая несколько шагов в сторону. Он был чувствительнее к моему левому шенкелю.

Само собой разумеется, каждое утро я проводил его через все упражнения, а именно: рысь на корде и постановку в руках на ходу. Сев в седло, я повторял эти постановки на шагу, затем посылал на короткую рысь, отдавая руку. Я увеличивал продолжительность рыси, стараясь получить от лошади высокий постав шеи и хорошо поставленную голову.

Как правило, я пользовался только трензельными поводьями, но временами был вынужден прибегать к мундштуку — всегда без цепочки, — чтобы не дать носу слишком отойти от вертикали^[1].

Прибегая к мундштучным поводьям, я всегда тщательно следил за тем, чтобы усилить нажим шенкелей и не повредить посылу.

Поднимая шею трензелем и пользуясь мундштуком, чтобы голова не уходила слишком далеко, я в конце концов, благодаря посылу, получил постановку на рыси, почти не добиваясь её.

28-го. — Я понемногу увеличивал число шагов в сторону, которые давались всё легче, но до движений в два следа нам было ещё далеко. Povero несколько раз поднимался в галоп, когда я посылал его на рыси. Хотя терпеть этого нельзя, это хороший признак, особенно если галоп лёгкий, не слишком опирается на руку и не слишком растянут, то есть если он скорее собранный, чем растянутый.

Галоп, о котором всадник не просил, нельзя терпеть по двум причинам:

Первая — лошадь никогда не должна брать инициативу на себя. Вторая — она могла бы подниматься в галоп, чтобы придержаться и не отдаваться рыси без остатка.

Часто бывает, что лошадь в ходе выездки по любому поводу норовит перейти в галоп. Как правило, это для того, чтобы придержаться и не подниматься на руку. Можно подумать, она понимает, что, перейдя на замедленный галоп, может уйти за руку (сесть назад). В этом случае её нужно энергично послать вперёд, на рысь, заставляя идти в руку.

30-го. — Каждый день я делал много кругов в обе стороны, сначала довольно больших, и уменьшал их по мере того, как лошадь становилась гибче. Подолгу у стены я её никогда не работал. Я делал проезды через манеж, вольты, полувольты, полупируэты на заду и на переду, никогда не удерживая её полностью на месте.

Лошадь была в хорошем состоянии, и я чувствовал, как день ото дня прибывают её силы, благодаря уходу и урокам, которые её не утомляли. Я много работал шагом, а это, безусловно, лучший аллюр во всех отношениях. Шаг укрепляет сухожилия, выявляет мышцы и придаёт им плотность. Так можно давать лошади долгие уроки без утомления и получать спокойствие, отдых после живых аллюров.

Только на шагу можно начинать постановку. Нужно, однако, чтобы шаг был деятельным. Вялый шаг не отвечает нужным условиям.

Работа на рыси тоже очень полезна. Короткая рысь даёт ровную каденцию диагональных ударов, «даёт колено» (специальное выражение: лошадь хорошо сгибает, подбирает колени). Именно на этой короткой каденцированной рыси приходят к сбору, из которого затем рождаются пассаж и пиаффе.

Широкая рысь полезна прежде всего плечам: она их развязывает и даёт им большую свободу. Кроме того, она расширяет лёгкие и, если её продлевать, развивает выносливость.

Всё время работы, на каком бы аллюре она ни шла, я делаю совместные воздействия. Они состоят в том, чтобы посылать шенкелями на руку. Рука пропускает часть посланного ей посыла, чтобы не повредить движению вперёд, и задерживает другую часть, чтобы сохранить лошадь в хорошем равновесии.

Сколько посыла нужно пропустить? Сколько задержать? Вот задача, решение которой зависит от чувства лошади у берейтора. Это количество нельзя «отмерить»: оно явно меняется от лошади к лошади. Несомненно, с горячей лошадью можно без вреда придерживать чуть больше, а с флегматичной приходится пропускать больше посыла. Тем не менее нужно всеми силами добиваться одинаковой степени сбора у обеих. Для первой хватит простого нажима шенкелей, тогда как для второй понадобятся шпоры.

Сбора можно добиться, только подводя скакательные суставы под центр. Если рука действует спереди назад, она становится препятствием. Она должна действовать снизу вверх. Тогда она отсылает избыток посыла лишь до холки. Этот посыл задерживается по пути шенкелями всадника и потому не действует на зад.

Рука, действующая спереди назад, а не снизу вверх, отталкивает скакательные суставы от центра, а в верховой езде всегда нужно добиваться как раз обратного.

Главный принцип в том, что передняя дверь, так сказать, всегда должна оставаться открытой. Часто бывает (и со мной это случалось в молодости), что, пока добиваются сбора, лошадь делает полусвечку или встаёт на дыбы. Это явный признак того, что слишком много силы действует спереди назад (в руке), тогда как то, что я назову задней дверью, закрывают шенкелями или шпорами. Тогда лошадь бросается вперёд, чтобы от них уйти, потому что передняя дверь осталась открытой. Но если рука закроет и эту дверь, какой выход останется лошади?

Не имея возможности пятиться из страха перед шпорами и идти вперёд из страха перед рукой, она поднимается на дыбы. Но встаёт на дыбы не она по собственной воле. Это мы, закрыв переднюю и заднюю двери, заставляем её выходить через окно.

2 ноября. — Держа лошадь на короткой рыси, посылая её шенкелями и слегка придерживая рукой, я временами начинал чувствовать сбор. Но миг был так мимолётен, что я едва успевал его заметить, как он исчезал. По мере продвижения выездки эти моменты сбора будут возвращаться и учащаться. Они станут и продолжительнее, что позволит мне дольше их удерживать.

5-го. — Продолжение прежних упражнений, чтобы их улучшить. Povero становился всё гибче и приятнее во рту.

В конце урока я попросил у него галопа с правой и с левой ноги. Он поднялся легко, и это доказывало, что подготовка достаточна. Я находил, что с левой ноги он галопирует лучше.

Povero подошёл к периоду, когда успехи медленны и почти незаметны. Берейтор их чувствует, но глаз почти или совсем не видит перемен.

Улучшают уже освоенную работу, повторяя одни и те же движения и всё больше посылая к сбору. Только когда эта работа станет настолько совершенной, насколько возможно, — но только тогда, — можно идти дальше, потому что путь к успеху подготовлен.

Пока что лошадь была недостаточно подготовлена. Я не решался требовать от неё большего.

Собирая её каждый день чуть больше, я должен был добиться, чтобы она правильно выполняла всё, чему уже научилась, то есть всё время оставалась в положении совершенного равновесия.

Увы! До этого нам было ещё далеко. Povero временами приходил в сбор, но этот сбор не был в моём распоряжении. Он бывал у меня мгновениями в лёгких вещах: чаще всего когда я держал лошадь на короткой рыси по прямой. Но этот сбор ускользал от меня, как только я требовал чего-то потруднее. Я старался держать лошадь совершенно прямо на проездах через манеж, которыми немного злоупотреблял. Но в круглом манеже прямой линии никогда не бывает слишком много, а проезд через манеж — единственное движение, в котором можно держать лошадь совершенно прямо.

Я делал также много вольтов, перемен направления и т. д. Затем делал полуповороты на переду и на заду, не удерживая лошадь полностью на месте. Проделав все эти движения на шагу с постановкой, я повторял их на короткой собранной рыси, стараясь, чтобы лошадь всё время оставалась хорошо поставленной.

Лошадь хорошо поставлена, когда она несёт шею высоко, голову отвесно и без усилия остаётся в этом положении. Нужно также, чтобы, не выходя из этого положения, можно было заставить зад идти точно по прямой линии следов, оставленных передом. Если задняя нога отклоняется, то есть выходит из прямой линии отпечатков передних ног, лошадь уже не прямая.

Каждое утро после этих упражнений я делал много «восьмёрок» на короткой рыси, держа лошадь как можно более собранной.

Я считаю эту работу лучшим упражнением на гибкость во всех отношениях. Проходя середину «восьмёрки», я делаю три-четыре шага в сторону, чтобы научить лошадь удерживать зад, то есть не дать ей приобрести дурную привычку выносить зад за круг. Эти «восьмёрки» приучают лошадь к внезапной смене диагоналей, если только их выполняют без замедления. Смена поводьев, которые по очереди берут верх, должна быть очень мягкой. Если во время этих упражнений лошадь выходит из руки, это доказывает, что эти условия не были в точности соблюдены: выходя из руки, лошадь сообщает, что только что получила рывок во рту.

«Восьмёрка» состоит из двух половин вольта.

Предположим, я делаю вольт направо: дойдя до середины вольта, вместо того чтобы продолжать вправо, я делаю несколько шагов по прямой, затем беру влево и повторяю то же в эту сторону. По мере того как лошадь продвигается в выездке, несколько шагов по прямой посередине восьмёрки я делаю уже боком, по-прежнему продвигаясь вперёд. Вначале это только шаги в сторону, потому что, чтобы научить лошадь уступать шенкелям, приходится пользоваться средствами управления одной стороны (одностороннее воздействие).

В этом случае голова и шея часто поставлены плохо. Ведь чтобы идти вправо, приходится действовать левым шенкелем и левым поводом, и vice versa, а это ставит голову лошади в сторону, противоположную той, куда идёшь. Такое положение головы и шеи зависит от большего или меньшего послушания шенкелям. Если лошадь легко слушается каблука, односторонним воздействием пользоваться не нужно. Тогда можно держать ей голову прямо, но в начале так почти никогда не бывает.

По мере того как лошадь становится подвижнее от каблуков, воздействия поводьев можно менять. Тогда пользуются обоими трензельными поводьями (прямое воздействие), и это позволяет держать голову и шею лошади прямо.

Что касается Povero, мы тем не менее всё ещё оставались на шагах в сторону. Когда он станет гибким и будет слушаться каблуков, я смогу действовать правым поводом, двигаясь в ту же сторону (диагональное воздействие), и ставить ему голову и шею в сторону, куда я его направляю. Если при всём этом он останется на короткой собранной, хорошо каденцированной рыси, тогда, но только тогда, можно будет сказать, что он идёт в два следа.

Я не хочу сгиба шеи. Напротив, я хочу, чтобы она оставалась твёрдой от основания до верха, сгибаясь в затылке едва-едва и ровно настолько, чтобы берейтор, не наклоняясь вбок, видел выступ глаза с той стороны, куда он направляет лошадь.

Многие авторы утверждают, что должен быть виден кончик носа животного. Я с этим не согласен по двум причинам. Во-первых, лошадь может наклонить верх головы в одну сторону, а кончик носа держать в другую. Если лошадь наклонит верх головы влево, кончик носа у неё будет справа. Направляя лошадь вправо, берейтор так и увидит кончик её носа, но это будет некрасиво и неправильно. А если хотят повернуть нос в одну сторону, придётся сгибать шею лошади посередине. Поступая так, гасят посыл, потому что из прямой линии делают ломаную.

Далее, если сгибать шею вправо, чтобы идти в ту же сторону, вес переда перебрасывается влево, а это ошибка. Ведь чтобы идти в два следа слева направо, левую сторону нужно как можно больше облегчить, потому что она должна заступать, то есть переступать через правую. По этой же причине вес всадника должен переноситься больше в ту сторону, куда он движется.

Наконец, лошадь может схитрить, и можно поставить её неправильно, видя при этом кончик её носа, тогда как, если видишь только выступ глаза, положение головы неизбежно правильное.

5 ноября. — Порядок моей работы был обычно такой: работа на корде, затем сгибание в руках на ходу. Сев верхом, я всегда начинаю с того, что даю лошади свободу, чтобы она как можно больше прибавила шаг. Затем делаю постановки, потому что их никогда не бывает слишком много. Потом перехожу на рысь. Если лошадь ленива, я посылаю её прибавленной рысью^[1], с большой энергией шенкелей, чтобы заставить идти в руку. Если же она ходкая, я скорее добиваюсь каденцированной рыси. Затем на шагу, как можно более собранно, делаю проезды через манеж, вольты, перемены направления, полувольты, полуповороты, восьмёрки и пируэты. Все эти движения я делаю на каденцированной рыси, потому что на этом аллюре легче посылать к сбору. Тогда я перехожу к движениям в два следа, всё так же на рыси^[2]. Делаю галоп с обеих ног отрезками большей или меньшей длины. Они длиннее, если я встречаю сопротивление, и очень коротки, если лошадь остаётся лёгкой, но цель, к которой нужно прийти, — собрать её на галопе. Уроки я всегда заканчиваю короткой рысью, добиваясь сбора. Так лошадь заканчивает с хорошим впечатлением и на упражнениях на гибкость. Между отрезками работы я бросаю поводья и даю лошади вытянуться на шагу.

8 ноября. — С точки зрения школы галоп Povero был очень плох. Он умел галопировать с обеих ног, но и только. Голова и шея оставались более или менее поставленными, но корпус был растянут, а скакательные суставы — далеко от центра. Перёд захватывал больше места, чем нужно. Колени были выпрямлены. Одним словом, лошадь была ещё скованной, особенно в пояснице. В общем, она галопировала, как чистокровная лошадь на тренировочном поле.

РИСУНОК I

POVERO НА ОБЫЧНОЙ РЫСИ.

Povero на обычной рыси. Я привожу эту фотогравюру лишь для того, чтобы показать, что между двумя ударами есть полное подвисание: левая диагональ ещё не поставлена, а правая уже в воздухе.

РИСУНОК II

POVERO, ПЛЕЧО ВНУТРЬ СПРАВА НАЛЕВО, ОБЫЧНАЯ РЫСЬ.

Моя лошадь в положении плечо внутрь на обычной рыси. Я послал её на руку настолько сильно, насколько возможно, чтобы показать, что при моём разборе поводьев и сгибе в затылке лошадь не может уйти за повод.

Шпора действует энергично, и лошадь, в полном посыле, не в состоянии опустить голову.

Всё это исправляют, делая постановки, не выходя из галопа.

Вначале постановки ограничиваются ртом и пока служат лишь для того, чтобы держать голову и шею лошади в более или менее правильном положении.

Правда, это было лишь в третий раз, что я просил у Povero галопа.

Чем чаще делать постановки, тем тоньше становится рот, уступки нижней челюсти следуют всё чаще одна за другой, и это позволяет придерживать лошадь с известной лёгкостью, на полунатянутых поводьях. Тем временем шенкеля всадника в конце концов подводят скакательные суставы ближе. Тогда лошадь укорачивается, а с ней и её аллюр.

Пока что скакательные суставы моей лошади были далеко позади вертикали. Но по мере того как они приближались, они всё больше несли вес массы, и перёд облегчался на весь вес, который брали на себя поясница и скакательные суставы. Благодаря этому становилось легче удерживать перёд высоко. Галоп поднимался, а не растягивался, и это позволяло передним ногам сгибаться. Галоп в этом случае становится мягким и округлым, а не жёстким и растянутым.

Итак, день ото дня галоп должен укорачиваться, но не спереди назад! Это скакательные суставы, став гибче, смелее и сильнее, всё легче подаются к центру.

Не нужно путать замедленный галоп с укороченным. Первый получить легко, со вторым дело обстоит иначе.

Лошадь может замедлить галоп, захватывая при этом много места. Для этого ей достаточно оставаться растянутой. Так она может галопировать с опущенными головой и шеей, почти без помощи поводьев, если она флегматична. Поскольку она, так сказать, предоставлена самой себе, она не может быть в вашем распоряжении. При неожиданности — испуге, броске в сторону, спотыкании и т. п. — несчастье случается прежде, чем успеешь воспользоваться поводьями.

Лошадь, которая укорачивает галоп сама, садится назад, потому что укорачивает его спереди назад. Она неизбежно близка к норовистости. Передние ноги приближаются к задним; они оказываются позади линии отвеса, то есть вертикали. Хуже и опаснее этого ничего нет. Это полная противоположность верховой езды, которая требует, чтобы задние ноги шли к передним, а не vice versa.

Лошадью, которая укорачивает галоп сама, владеешь ещё меньше, чем той, что его замедляет, потому что связи с её ртом быть не может. Стоит тронуть поводья — лошадь останавливается. А если случится неожиданность, поскольку поводья неизбежно свободны, то, резко натянув их, чтобы справиться с происходящим, причиняешь рту рывок, последствия которого — короткая остановка, осаживание или свечка: словом, все опасности.

Галоп, укороченный волей и работой берейтора, — прямая противоположность тому, который лошадь старается взять сама, как я только что описал. Первый — в сборе. Скакательные суставы энергично посылают массу вперёд на руку, побуждаемые шенкелями всадника, а рука легко овладевает посылом, чтобы не дать лошади растянуться. Тогда сбор происходит сзади наперёд.

Эти два галопа можно охарактеризовать так.

Укороченный галоп, который старается взять лошадь, — сидящий назад, вялый, сонный, голова низко, шея вытянута. Лошадь остаётся очень растянутой, ноги жёсткие, скакательные суставы далеко от центра. Можно подумать, что лошадь старается сделаться как можно безобразнее.

На укороченном галопе, полученном работой на гибкость, лошадь вырастает: шея высоко, голова отвесно, скакательные суставы и колени сгибаются, аллюр округлый, лошадь словно красуется.

Короче говоря, красавец конь и кляча!

Чтобы быть уверенным в своей лошади, есть только одно средство: она должна быть на руке. Если она горячая, она сама идёт на руку, а если флегматичная, её нужно посылать на руку.

Под выражением «на руке» я не подразумеваю, что нужно тянуть за рот, но хочу, чтобы поводья были слегка натянуты. Лошадь должна чувствовать руку, которая её ведёт, а рука — чувствовать рот. Связь должна быть постоянной, и в этих условиях всегда готов ко всякой случайности, без риска неожиданностей.

Если случится что-нибудь необычное, лошадь неизбежно предупредит всадника, и vice versa.

Увидев что-то неожиданное, лошадь на мгновение колеблется и придерживается. Её движение передаётся руке, потому что натяжение поводьев прекращается. Это опора, которая вдруг пропадает. Значит, всадник предупреждён.

Если же всадник первым заметит что-то необычное, ему достаточно ударить каблуком, чтобы ещё усилить натяжение поводьев. Поскольку лошадь тогда оказывается между шенкелями и рукой, опасности нет ни для того, ни для другого.

10-го. — Последние три дня я мог больше посылать Povero в движениях в два следа, потому что он хорошо сохранял в них постановку. Я старался также ускорить аллюр.

Эта работа — настоящий пробный камень верховой езды. Именно по этому движению лучше всего судят, придерживается лошадь или открыто поднимается на руку: по открытости и свободе лошади, когда она идёт своей рысью, ища руку, но не опираясь на неё, не пытаясь из неё выйти или подняться в галоп.

Это движение в два следа не трудно, если довольствоваться тихим ходом, потому что тогда лошадь может делать его как ей удобно. Но берейтор, которому удаётся послать лошадь на предельной рыси наискось вперёд так, чтобы она не сбилась с хода и не сбилась в разнобой, может сказать, что он ей хозяин.

Мы продвинулись в лёгкости исполнения полуповоротов и всего, что делали на шагу и на рыси, но на галопах я по-прежнему находил большую скованность.

Я всё больше убеждаюсь, что всякая лошадь, которая не уступает нижней челюстью нажиму мундштука, приобретает дурную привычку с языком, — притом что раньше она уже часто и легко уступала.

В тот момент, когда мундштук давит на беззубые края, язык оказывается сжат и, так сказать, сплющен мундштуком. Если челюсть уступает, всякое стеснение исчезает, потому что она уступает, чтобы уйти от всякого давления. По той же причине язык, которого больше не сдавливают, не имеет никакого повода биться.

Но допустим — а это случается часто, — что челюсть не уступает, и посмотрим, что происходит.

Язык, зажатый и стиснутый между сопротивляющимися беззубыми краями и давящим мундштуком, всеми доступными ему средствами старается вырваться из этого заточения. Сначала он пытается пройти справа или слева между беззубым краем и мундштуком, стараясь приподнять мундштук в надежде заодно избавиться от боли. Но в этом положении ему ещё больнее, а если пользуются трензелем, он оказывается защемлён вдвойне. Тогда он делается узким и старается уместиться в «выгибе для языка». Чтобы мундштук был мягким, нужно, чтобы это место, которое называют «выгибом для языка», было небольшим. Когда он высокий, мундштук очень жёсткий. Итак, поскольку этот проход слишком мал, чтобы вместить язык, которому там неудобно, у языка остаётся лишь один выход: перейти через мундштук. А там — свобода!

Теперь лошадь может делать с языком что хочет. Она может свешивать его изо рта — вперёд, вправо или влево. Может и свернуть его комком в самой глубине глотки, и чаще всего так и бывает. Чтобы так свернуть язык, ей приходится его напрячь, а этого она не может сделать, не зажав затылок, — то есть как раз то место, расслабления которого мы добиваемся.

Я достаточно подробно описал при выездке Ossun II неприятности, которые доставляет эта работа, и средства против них, чтобы не возвращаться к этому.

Тогда же я доказал, что, пока язык не остаётся на месте, полный сбор невозможен.

Можно добиться, чтобы голова и шея были хорошо поставлены при некоторой постановке, достаточной для обычной езды, но если хотят идти дальше и взяться за высшую школу, совершенно необходимо, чтобы рот лошади был в полном распоряжении берейтора. Если не овладеть им, борясь с сопротивлениями по мере их появления, позднее упрёшься в скованность и зажатость, которые к тому времени станут непреодолимыми.

Движения, или элементы, которые делают или могут делать, сами по себе ничего не стоят. Всё зависит от того, как они выполнены, и прежде всего от собранного положения, которое придаёт им ценность для верховой езды.

Если переходить от простой работы к сложной прежде, чем первая станет совершенной, совершаешь ошибку: плод ещё не созрел. Вот почему в один прекрасный день оказываешься перед сопротивлениями, которые сам того не замечая вызвал, которые переходят в борьбу и даже порой, если человек неискусен, доходят до норовистости. Не то чтобы животное само по себе стремилось сопротивляться или бороться, — просто оно недостаточно продвинулось в обучении, чтобы уловить, понять и выполнить, за недостатком подготовки.

Эти сопротивления поначалу всего лишь физическая скованность, но затем становятся нравственными, потому что лошадь только что научили, как и чем она может сопротивляться. Ошибка тем тяжелее, что ей только что показали, что она сильна, и указали, как обратить свои силы против берейтора. Этими средствами она будет пользоваться и злоупотреблять слишком часто, чтобы избавиться от всякой власти над собой.

По той же причине очень трудно, а порой и невозможно вернуть на верный путь испорченную лошадь, которой, будь у нас чуть больше времени и осторожности, можно было не дать приобрести дурные привычки. Раз животное приобрело эти привычки, их никогда не искоренить полностью: они всегда возрождаются в трудные минуты.

Эти ошибки, которые я сам часто совершал в молодости в обманчивой надежде ускорить дело, я указываю для того, чтобы другие могли избежать этого подводного камня.

Самая грубая ошибка, какую только можно совершить, — потребовать от лошади того, на что она не в силах ответить, когда она недостаточно продвинулась в обучении. Вот источник всех сопротивлений во время выездки. Это всё равно что заставлять бегло читать ребёнка, который едва знает азбуку. Бей их или давай лакомства — результат будет один: ни лошадь, ни ребёнок не настолько обучены, чтобы понять.

11 ноября. — Лошадь заболела мытом и проболела две недели.

17 ноября. — Povero оправился, но был уже не так силён и не так бодр, как прежде.

5 декабря. — Эти последние восемь дней мы работали немного, хотя каждое утро я давал ему небольшой урок. Но целью этой работы было здоровье, а не выездка. Главное было восстановить силы Povero. Я этого добился, оберегая его от утомления и усилий и давая ему двенадцать литров овса в день.

12-го. — Я смог возобновить работу с Povero: силы и весёлость к нему вернулись. Мы могли надеяться на успехи без всякого ущерба для его здоровья и ног.

Всё время выездки нужно уметь ждать и предвидеть.

14-го. — Я требовал много полуповоротов на переду (зад вокруг переда), чтобы сделать зад как можно подвижнее и приучить лошадь мгновенно уступать шенкелям. Она должна уступать без рывков, без испуга и без страха. Она должна стать послушной каблукам и при этом доверять им.

Я делал с ним много «восьмёрок» с двумя-тремя шагами в сторону посередине, чтобы удерживать зад. Делал я и вольты, работу на круге и полуповороты на заду (перёд вокруг зада). Это последнее движение делает гибким зад и придаёт большую подвижность плечам.

Я никогда не позволяю лошади поворачиваться на месте.

Движение, которое я повторяю без конца, — через манеж (пересечь манеж по прямой), потому что в работе на кругах лошадь очень редко бывает прямой.

Я считаю лошадь прямой лишь тогда, когда её задние ноги по прямой линии накрывают следы передних. Если они хоть немного отклоняются наружу или внутрь, это доказывает, что лошадь недостаточно охвачена шенкелями, и заодно указывает всаднику, каким шенкелем ему нужно действовать, чтобы держать зад прямо.

Особенно советую эти проезды через манеж, в которых нужно стараться держать лошадь совершенно прямой, хорошо охваченной руками и шенкелями, чтобы не дать переду или заду [уклониться].

Обычно это плечи слишком заваливаются в ту сторону, куда поворачивают. При проезде через манеж направо плечи заваливаются вправо в начале и к концу движения. Отводя руки влево, создают противодействие и не дают возникнуть этому недостатку, но при условии, что шенкеля поддерживают посыл. Через манеж налево всё, разумеется, наоборот.

Кроме того, именно при проезде через манеж всаднику легче всего собрать лошадь, потому что она прямая. Должен добавить, что делать много проездов через манеж совершенно необходимо, чтобы сохранять в себе чувство прямой линии. Когда держишься у стены, это чувство не то же самое, потому что с одной стороны лошадь удерживает стена; а делая много проездов через манеж и работая вдали от стены, вынужден постоянно пользоваться обоими шенкелями и обоими поводьями.

15-го. — Мой конь был уже достаточно послушен каблукам и доверял им, чтобы научиться терпеть шпоры. На той ступени, до которой он дошёл, для дальнейших успехов непременно нужно было перейти к шпорам. Чтобы не застать животное врасплох, я начал с обмотанных шпор.

Нельзя быть слишком осторожным, когда знакомишь лошадь со шпорами. Если застать её врасплох или если она почему-либо испугается, всё кончено надолго, а иногда и навсегда.

Я выезжал Povero уже довольно долго, ни разу не воспользовавшись шпорами. Ему они не были нужны, потому что он был горячим (ходким). Будь он флегматичным, мне давно пришлось бы к ним прибегнуть.

Я никогда не даю шпору грубо: лошадь должна познакомиться с железом без неожиданности. Сначала я действую шенкелями, потом каблуками, а затем очень легко прикладываю шпоры у подпруги, так что лошадь этого не замечает. Это не значит, что я берусь за шпоры, чтобы потребовать от неё чего-то нового. Этого я остерегаюсь, потому что тогда требовал бы от неё сразу двух новых вещей.

Всё, чего я хотел добиться, — чтобы Povero вкладывал больше энергии в то, что уже умел. Ведь чем больше энергии он вложит, тем больше у него будет посыла, а именно этот посыл позволит мне держать его в сборе.

В конце каждого урока я работал над сбором. Для этого я пускал коня шагом, держа его в руке. Когда он оставался в ней совсем лёгким, я сильно высылал его шенкелями в короткую рысь, но рукой не отдавал и не брал.

Мне хотелось большего, и я старался получить школьный шаг. Для этого обычно нужно вмешательство шпор — либо чтобы поддерживать посыл, либо чтобы расслабить нижнюю челюсть, когда лошадь пытается взять сильную опору на руку.

От лёгкого укола шпор лошадь отпускает то, что сжимает, — мундштук или трензель. Нужно немедленно разжать пальцы, чтобы отдать, и тем избежать ухода за повод. Нижняя челюсть, открывшаяся при уколе шпор, часто закрывается снова, как только укол прекращается. Это действие длится не дольше вспышки молнии. Такая реакция бывает у лошадей, у которых недостаточно подвижна челюсть, а также у тех, кого недостаточно или неправильно работали сгибаниями. В тот момент, когда укол шпор расслабляет челюсть, рука должна взять, чтобы довершить постановку, — при условии, что сразу после этого она отдаст.

Если челюсть умело работали, она должна уступать малейшему нажиму пальцев. Если же она сопротивляется натяжению поводьев, на помощь руке должен прийти укол шпор, чтобы заставить челюсть расслабиться, и остаётся только продолжать.

Главное, чтобы рука отдавала каждый раз, как челюсть уступает. Если она не отдаёт, всё испорчено. Либо лошадь вынуждена напрячь (зажать) челюсть, чтобы бороться с рукой, либо ей остаётся только уступить. Если и тогда рука продолжает не отдавать, она вынуждает лошадь уйти за повод.

Искусная рука пользуется каждым сжатием икр, каждым касанием каблуков или уколом шпор, от которых челюсть расслабляется, чтобы отдать — так, что рука не двигается, а лишь разжимаются пальцы. Затем рука снова берёт, и это непрерывное движение всё время, пока добиваешься сбора. Лёгкие уколы шпор необходимы в начале. Но потом лошадь уступает челюстью при малейшем нажиме шенкелей. Шпоры должны вмешиваться лишь тогда, когда шенкеля бессильны расслабить челюсть.

Долгое время лошадь только жуёт железо, то есть закрывает рот с известной силой и известной быстротой. Если множить постановки, которые следуют одна за другой, как барабанная дробь, лошадь закрывает рот всё медленнее и в конце концов совсем отпускает железо. Тогда лёгкость полная и держится дольше. Именно в эти слишком короткие мгновения лошадь собирается^[1].

Лошадь, которая тогда не находит опоры на руку, поднимается передом. Затем, поскольку шенкеля всё время её высылают, зад сильнее подводится под центр. Так как зад не может делать длинных шагов, он выигрывает в высоте то, что теряет в длине. Этот укороченный аллюр с посылом и даёт короткую каденцированную рысь. Повторяя эту гимнастику, лошадь становится всё гибче, и эта гибкость, которая переходит ото рта во все суставы, побуждает лошадь подниматься снизу вверх, продвигаясь вперёд.

По мере того как колени, скакательные суставы и бабки становятся гибче, они сгибаются, опускаясь на землю, и так же сгибаются в воздухе. В этот момент приходят к школьному шагу.

Если продолжать работать на гибкость, чтобы получить более полный сбор, и если с помощью шпор сообщать больше посыла, сохраняя лёгкость, гибкость и подъём, придёшь к пассажу. Всё происходит в точности так, как я сейчас описал, если иметь терпение добиваться сбора лишь по мере того, как лошадь становится гибче.

Чтобы получить пассаж, который требует от лошади большой энергии, особенно поначалу, нужно довести школьную рысь до последних пределов, то есть до полного сбора.

Видно, что здесь нет никакой неожиданности. Впрочем, во время выездки лошадь никогда не должна быть застигнута врасплох. От одного аллюра к другому не переходят скачками: в него нужно, так сказать, скользнуть. Степень гибкости, которая улучшается день ото дня, позволяет незаметно перейти от собранного шага к короткой каденцированной рыси, от неё к школьной рыси, а от школьной рыси к пассажу, где лошадь, так сказать, парит в воздухе между ударами диагоналей.

Нужно понимать, что если держать лошадь совсем лёгкой в руке на короткой рыси и высылать её шенкелями, чтобы получить сбор, то при несогласии двух средств управления аллюр изменится. Когда шенкеля дают посыл, а рука отдаёт слишком много, лошадь оказывается посланной в широкую рысь. Если же рука слишком удерживает, лошадь будет вынуждена перейти в шаг.

В первом случае рука, отдав слишком много, пропустит слишком много веса вперёд. Во втором случае, поскольку рука слишком удерживала, вес окажется оттеснён назад. Но именно эти приливы и отливы веса сзади вперёд и спереди назад в конце концов и позволяют собрать лошадь, когда удаётся удержать его посередине.

Пока вес быстро переходит от одного конца к другому, сбор невозможен. Но, посылая вес от скакательных суставов ко рту и возвращая его ото рта к холке, всадник в конце концов начинает пропускать его не так быстро — при условии, что у него есть чувство лошади. Мало-помалу шенкеля всадника начинают дольше удерживать скакательные суставы под центром, а рука, легко удерживая, не даёт движению посыла уйти слишком вперёд.

Сбор становится полным лишь тогда, когда удаётся удерживать прилив и отлив под центром тяжести, от которого он должен отклоняться лишь на несколько сантиметров вперёд или назад, смотря по тому, какое положение хотят придать лошади или какой аллюр взять. В полном сборе прилив и отлив должны составлять лишь несколько миллиметров.

18-го. — Я дал Povero побольше галопа, чтобы понять, в чём у него слабое место. Он хорошо шёл галопом с обеих ног, но был далёк от того положения, какого мне хотелось, особенно налево, где поставить его в руку было невозможно.

Правда, ему не хватало подготовки: галопом его почти не работали. Главным препятствием для постановки был язык, которым он приподнимал грызло (грызло — часть мундштука, лежащая на беззубых краях). Язык он не высовывал. Он отжимал его влево и, просовывая между беззубыми краями и грызлом, приподнимал грызло.

В таких условиях грызло не действует или почти не действует. Между тем его действие на беззубые края необходимо, чтобы получить постановку, сделать рот послушным, придать голове хорошее положение и сохранить его.

Чтобы выгнать язык, я делал короткий рывок левым трензельным поводом. Затем я держал этот повод довольно натянутым, чтобы язык, однажды выгнанный, не вернулся. Тогда я энергично атаковал — либо шенкелями, либо шпорами, смотря по тому, как лошадь отвечала на мой рывок трензелем. Ведь тут между нами завязывался настоящий разговор, который я мог бы передать так:

Он. — Я хочу положить язык налево, чтобы грызло не давило на беззубые края.

Я. — Тогда я прищемлю тебе язык между беззубым краем и моим трензелем.

Он. — Раз ты тянешь за повод, я останавливаюсь.

Я. — Тогда я вышлю тебя вперёд шенкелями.

Он. — На которые я не очень-то обращаю внимание.

Я. — Я пущу в ход каблуки.

Он. — Которых я боюсь не больше.

Я. — Я уколю тебя шпорами, чтобы заставить идти вперёд.

Лошадь больше не отвечает, и язык возвращается на место, потому что ему больно оставаться зажатым между беззубым краем и поводом моего трензеля. Но при условии, что есть посыл.

Чем больше посыла, тем меньше лошадь может просунуть язык между беззубым краем и трензелем, потому что только этот посыл позволяет мне держать повод достаточно натянутым.

В момент, когда язык возвращался на место, я сразу же пускал в ход мундштучные поводья. Грызло, ложась тогда на беззубые края, действовало как следует, и постановка получалась мгновенно.

В работе на галопе мне пришлось на время держаться стены, чтобы заниматься исключительно языком. Нужно было, чтобы Povero стал гибче и легче в руке, прежде чем я смогу требовать от него большего.

Совершенствовать нужно было прежде всего постановку.

26-го. — Восемь дней я добивался, чтобы язык оставался на месте на шагу, на рыси и на галопе, и занимался только этим. Это был лучший способ хорошенько запечатлеть уроки в памяти лошади, согласно моим принципам: заниматься только одним делом за раз, чтобы не вносить в голову животного никакой путаницы. И я был вознаграждён: я смог требовать от Povero проездов через манеж и вольтов на галопе с обеих ног, и язык нам не мешал. Урок прошёл очень спокойно.

28-го. — Спокойствие продолжалось, и я воспользовался им, чтобы потребовать «восьмёрок» собранной рысью, поднимая в галоп посередине «восьмёрки» при каждой перемене направления.

2 января 1894 г. — После восьми дней борьбы с языком Povero стал гораздо легче принимать работу. Подъёмы в галоп, которые я уже несколько дней делал посередине «восьмёрки», облегчили ему эти подъёмы с обеих ног.

Нужно всегда пользоваться днями, когда лошадь хорошо настроена, чтобы постараться продвинуться, потому что дурное настроение во время выездки бывает слишком уж часто. Поэтому я воспользовался доброй волей моего коня и потребовал от него галопа направо и налево с наружной ноги. Он исполнил этот галоп очень легко. Полоса у него была удачная, но у молодых лошадей, как и у детей, то, что не выучено основательно, быстро забывается.

4-го. — Снова была долгая борьба. Povero опять взялся за ту же уловку с языком. Ничего другого не оставалось, как держать его совершенно прямо на галопе вдоль стены и возвращать язык на место всякий раз, как он выходил. Так будет до самого конца выездки. Но требовать от Povero на галопе чего-либо другого было бы ошибкой. Нужно было сосредоточить всё его внимание на языке.

7-го. — Мы ещё три дня боролись с языком. Но это не была бесполезная работа, потому что с каждой схваткой мне удавалось чуть больше выслать лошадь на руку. Благодаря этому посылу я начал чувствовать сбор на галопе.

8-го. — Язык хорошо оставался на месте, и я смог вернуться к работе на вольтах, через манеж и к переменам направления на галопе. Я вернулся и к подъёмам в галоп посередине «восьмёрок». Кроме того, я часто поднимал в галоп с правой и с левой ноги по прямой, на обе руки.

10-го. — Появилась новая дурная привычка. Povero снова высовывал язык, но на этот раз мундштук был ни при чём. Мой конь высовывал язык, когда я давал ему вытянуться на шагу на брошенных поводьях, с освобождёнными головой и шеей. Язык только показывался и исчезал — так быстро он высовывался и прятался. Его едва успевали заметить. На работу это никак не влияло, но было некрасиво, а от слюны в конце концов появлялась пена. (См. об этом с. 73 моей книги Principes de Dressage et d'Équitation.)

Я надеялся, что этот недостаток пройдёт сам собой, потому что причину его приписывал зубам.

Лошади было два с половиной года — возраст, когда средние молочные зубы, так называемые «зацепы», выпадают и уступают место постоянным. Задолго до того, как выпасть, они шатались, и лошадь с ними играла. Уверенность в том, что всё зло именно от «зацепов», мне давало то, что язык выходил наружу как раз посередине, а не сбоку, как обычно бывает.

11-го. — Я продолжал усиливать сбор на всех аллюрах и с радостью чувствовал, что Povero становится гибким гораздо лучше, чем я смел надеяться.

В конце урока, держа его школьным шагом, я сильнее выслал его в сбор. Я пустил в ход шпоры, что дало гораздо больше энергии и посыла. Наградой мне были четыре темпа пассажа.

Какое удовольствие! Как бы ты ни был пресыщен, сколько бы лошадей ни выездил, всякий раз, когда новый ученик впервые исполняет элемент высшей школы, испытываешь удовлетворение, которое трудно выразить. Это опьянение сродни тому, что испытываешь, выиграв первую скачку.

Работа оставалась прежней. Я старался усовершенствовать то, что лошадь умела, и с удивлением чувствовал, что добиваюсь этого быстрее, чем надеялся. День ото дня я чувствовал больше гибкости и лёгкости.

Галоп был хорош с обеих ног, и Povero был совсем близок к смене ноги. Возможно даже, я мог бы получить эту смену сразу, но пока не находил коня достаточно собранным на галопе, чтобы быть уверенным, что добьюсь её без рывка.

Нужно уметь ждать до того момента, когда есть уверенность, что получишь смену ноги, не застав лошадь врасплох и, главное, без надобности применять силу.

Неожиданность граничит со страхом, и если потребовать смены ноги слишком резко, животное пугается. Тогда нужна долгая работа, чтобы вернуть спокойствие и доверие. Терпение выигрывает время.

13-го. — У нас была долгая борьба, длившаяся добрых полчаса, и всё из-за того, что Povero без колебаний делал каждое утро: подходить ко мне, когда он был на корде. Обычно он прибегал на мой голос. В то утро он прикинулся глухим. Тогда я потянул корду, но он не уступил и теперь. Вероятно, он решил, что, оставаясь вдали от меня, избежит урока. Я взял шамбриер. Тогда он решительно перемахнул через край дорожки и полез на зрительские места. Быстрота его движения доказывала, что сопротивление он задумал заранее.

Перед лицом открытой враждебности нельзя колебаться применить строгость.

Поначалу все лошади какое-то время стараются держаться подальше от человека, потом привыкают к нему и подходят на малейший зов. Но, надо думать, они молча обдумывают средство, которое, по их мнению, может избавить их от подчинения, и в один прекрасный день с удивлением видишь, с какой внезапной решимостью они к нему прибегают. Могу утверждать, что если наказание соразмерно проступку, лошадь больше не возьмётся за своё.

Вернуть Povero на дорожку удалось только одним способом: послать человека с шамбриером выгнать его со зрительских мест. Получив первый же удар, он прыгнул в манеж, пересёк его стрелой и прыгнул на места с противоположной стороны, несмотря на все мои усилия удержать его кордой, которую я так и не выпустил. (На всякий случай полезно иметь очень длинную корду.)

Рывок, которым он дёрнул меня с набранной скоростью, оторвал меня от земли и бросил ничком. Так он протащил меня несколько метров, и вес моего тела, лежащего на земле, нисколько не замедлил его бега.

Снова погоня человека за ним, и так тридцать раз, пятьдесят раз, словом, пока Povero не отказался от попыток покинуть манеж.

Нужно понимать, что лошадь, как бы сильна она ни была и как бы ни упрямилась, рано или поздно вынуждена уступить. Если не из послушания, то от усталости. Результат почти тот же, ведь цель — показать животному, что чем упорнее оно старается уйти от человека, тем больше ему достаётся от шамбриера. Берейтор должен сохранять полное спокойствие, когда предвидит долгую борьбу. У него ещё должны оставаться силы, когда лошадь уже запыхалась. Для этого — никакого гнева, а удары с промежутками. И главное — не бегать, потому что здесь главную роль играет дыхание. Итак, пусть лошадь задыхается, если ей угодно, но сам не задыхайся. Если в распоряжении есть несколько помощников, их расставляют повсюду, и это упрощает и сокращает борьбу.

Нужно также быть очень осторожным и не перейти меру, обижая лошадь, когда она к вам подходит.

Наконец Povero остался на дорожке, но он всё ещё дулся и не хотел подходить ко мне.

Я слегка ужалил его шамбриером по груди. Он поколебался, посмотрел на зрительские места, но вернуться туда не посмел. Ещё один удар с моей стороны — и он подошёл ко мне. Тогда я щедро наласкал его, затем снова отправил подальше от себя на конце корды и подозвал, ужалив шамбриером.

Я заставлял его уходить и подходить до тех пор, пока он не проявил добрую волю, и на этом урок закончился.

Впрочем, мы оба достаточно устали, чтобы делать что-нибудь ещё. И потом, в любом случае лучше было кончить на этом. Так урок лучше запечатлевался в памяти лошади. К тому же, возникни ещё одна трудность, не было уверенности, что дело обернётся в мою пользу.

Две борьбы за один урок — слишком много для сил молодой лошади. Тогда она могла бы противопоставить мне силу инерции и таким способом взять верх. Наконец, вторая борьба заставила бы её забыть первую.

15-го. — Povero больше не пытался удрать. Напротив, он жался ко мне как только мог. Я, разумеется, наградил его морковью и лаской.

После борьбы нужно найти способ несколько дней подряд давать спокойные уроки, чтобы вернуть доверие. Этого добиваются, не берясь за то, в чём не уверены или что лошадь исполняет с трудом.

Если бы несколько дней подряд вступать в борьбу, и каждый раз ради другой цели, лошадь смешала бы все требования в одно. Не в состоянии больше понять, за что её наказывают, она бы пала духом. Физически она стала бы унылой, потеряла бы аппетит, силы истощились бы. А там уже недалеко до болезней, не говоря об изъянах. В нравственном отношении лошадь стала бы беспокойной и недоверчивой — и хорошо ещё, если бы не стала совсем злой.

Во всякой борьбе и во всяком наказании нужно всегда держать перед глазами пограничный столб. Но вполне можно продолжать борьбу каждый день ради одной и той же цели, потому что лошадь очень хорошо понимает, чего от неё хотят. Скажу даже, что её нужно продолжать до тех пор, пока лошадь не подчинится. Но как только она проявит добрую волю, нужно уметь её наградить.

По-моему, если долго и всерьёз боролся ради чего бы то ни было и получил это несколько раз подряд, значит, лошадь хорошо поняла. Получив такой результат, благоразумно на какое-то время больше этого не требовать. За время отдыха лошадь обдумывает, вновь обретает доверие и обычно возвращается к делу с охотой.

18-го. — Я смог потребовать от Povero смены ноги в воздухе, то есть без короткой остановки.

На галопе он был гораздо спокойнее обычного и поднимался в галоп с обеих ног с удивительной лёгкостью. Меня покорили его лёгкость и гибкость — это меня и решило. Итак, идя на правую руку галопом с левой ноги (наружной ноги) и держа Povero хорошо собранным, преобладающими средствами управления у меня были левый повод и правый шенкель. Нужно было сменить средства управления точно и решительно.

Это совсем как стрельба из пистолета: нужно нажать на спуск, но выстрел должен произойти без толчка. То же и при смене средств управления. Правый повод и левый шенкель быстрым, но плавным движением сменяют те средства, которые преобладали.

Мой конь, хорошо следуя моим средствам управления, легко сменил ногу. Я быстро соскочил на землю, щедро наласкал его и отправил в конюшню.

19-го. — Я снова потребовал того же в конце урока, и он исполнил это так же легко. Я опять соскочил на землю: много ласки — и в конюшню.

21-го. — Идя на левую руку галопом с правой ноги (всё так же с наружной), я потребовал обратного тому, что делал на уроках трёх предыдущих дней.

Три дня мы меняли ногу с левой на правую: пора было Povero научиться менять с правой на левую.

Сделав с ним довольно много подъёмов в галоп с обеих ног, я воспользовался моментом, когда он был совсем спокоен, чтобы потребовать эту смену, которую он, впрочем, легко исполнил.

Когда подготовка достаточна и средства управления меняют точно, редко бывает, чтобы смену ноги не получили с первого же требования.

Это всё тот же принцип: уметь ждать, пока плод созреет.

22-го. — Мы каждое утро продолжали уже описанные упражнения, стараясь их усовершенствовать.

Povero по-прежнему был труднее на галопе с левой ноги, особенно когда этот аллюр затягивался, потому что он раздражался. Трудность была не в аллюре: она сосредоточивалась во рту.

В этом меня убеждало то, что происходило, когда я хотел оставить стену, чтобы повернуть налево. Лошадь старалась приподнять языком грызло с левой стороны, и, если я не заботился натянуть левый трензельный повод, чтобы заставить язык вернуться на место прежде, чем оставить стену, лошадь поворачивала не так легко, как должна была бы. В этом случае я находил слишком сильную опору на руку. Когда язык оставался на месте, Povero поворачивал свободно.

Во всяком случае, немного тяжёлыми были только два первых скачка. Ещё до третьего левый трензельный повод, которым я поворачивал, заодно заставлял язык лошади вернуться на место.

В таких условиях я не мог оставлять стену, когда мне вздумается, потому что, прежде чем повернуть, нужно было вернуть язык на место.

Это была довольно тонкая работа, потому что Povero не высовывал язык: он сворачивался комком слева, словно у лошади за этой щекой была большая табачная жвачка. Пока он играл языком, он хуже слушался поводьев.

Когда язык возвращался на место, лёгкость тотчас передавалась руке благодаря немедленной уступке нижней челюсти.

24-го. — Я продолжал смены ноги. Смена с правой на левую была хороша, а смена с левой на правую — менее удовлетворительна. Povero хорошо перекидывал ноги при смене, но правая передняя недостаточно выигрывала пространство вперёд. Поэтому эта смена получалась хуже, менее красивой и менее верной, потому что была слишком укороченной. Словом, обе смены ноги не были вполне одинаковы. Виноват был зад, который в момент толчка давал недостаточно энергии, чтобы достаточно послать массу вперёд.

Когда добиваешься первых смен ноги, нужно довольствоваться тем, какими они получаются. Но потом нужно добиться их совершенства.

25-го. — Уже несколько дней работа в два следа была хуже, а главное, менее ровной. Povero стал делать сбой правой задней ногой: это маленький скачок, от которого аллюр лошади становится похож на хромоту.

Причин тому могло быть две. Либо Povero не отдавался полностью моему правому шенкелю, либо этот сбой вызывал пассаж. Причиной не могла быть боль, потому что в этом случае я обнаружил бы тот же признак на всех аллюрах, особенно на пассаже и на прибавленной рыси.

Я не хотел верить, что Povero придерживается на моей правой шпоре, потому что тогда я обнаружил бы ту же сдержанность и во всей остальной работе.

По-моему, ошибку вызывал пассаж. На пассаже движения медленные, а Povero последние несколько дней, казалось, полюбил его, как всякий элемент, который лошадь выучила последним. Я работал его на этом аллюре немного больше, и в результате левая диагональ стала ленивой просто от недостатка смелости в правой задней ноге. Povero путал медленное движение пассажа со школьной рысью, которая в два следа должна выполняться довольно быстро.

Делая пассаж, Povero привык двигать ногами медленнее. Казалось бы, он должен был одинаково замедляться на обеих диагоналях, а с ним было не так. Замедлялась только левая диагональ, и поэтому правая задняя нога недостаточно быстро делала движение справа налево. Если бы лошадь одинаково замедлила обе диагонали, пассаж был бы медленнее, чем мне хотелось. Ему не хватало бы посыла. Лошадь даже немного «садилась бы назад», но движение от этого всё равно оставалось бы ровным. Тогда мне оставалось бы только ускорить аллюр, чтобы добиться своего. Здесь же у лошади появлялся недостаток.

Всегда есть способ докопаться до истины. Чтобы проверить, не ошибаюсь ли я, я на время прекратил пассаж и ускорил темпы школьной рыси в два следа.

28-го. — Мне пришлось прервать смены ноги. Надо заметить, что за три дня мне пришлось прервать два элемента: пассаж и смены ноги.

Смена ноги с правой на левую была лёгкой и плавной, но совсем иначе обстояло дело со сменой с левой на правую, которая давалась Povero очень трудно. В результате лошадь не меняла ногу от лёгких средств управления. Одного шенкеля было мало, и понадобилось вмешательство шпоры, чтобы заставить её сменить ногу. Если во что бы то ни стало хочешь смены ноги, дать её может только сила. Энергия со стороны всадника вызывает у лошади физическое и моральное усилие. Поскольку движение давалось Povero трудно, чтобы сменить ногу, требовалось усилие, а это не могло не иметь последствий.

Прежде всего лошадь старалась воспользоваться беспорядком, вызванным усилием, чтобы выйти из руки. Выйдя, она могла вытянуться и пойти быстрее, чем хотелось бы. Продолжай я так, лошадь стала бы бояться смены ноги и бросалась бы вперёд ещё до вмешательства шпоры.

Мне пришлось вернуться к подготовке — подъёмам в галоп с постановкой, что я и сделал. Нужно уметь на время оставить какое-то дело, чтобы лучше подготовить его на будущее.

30-го. — Я был прав, приписывая пассажу запаздывание правой задней ноги в работе в два следа. Пять дней я не требовал пассажа и всё это время ускорял правую заднюю ногу Povero на школьной рыси и в два следа. Оба движения снова стали ровными.

Маленький замедленный темп, из-за которого мой конь казался хромым, был лишь началом дурной привычки, которую нужно было искоренить с первого её появления.

2 февраля. — Povero по-прежнему труднее поворачивал налево, когда шёл галопом с этой ноги. Причина оставалась та же: язык, который, не высовываясь, всё так же сворачивался комком влево. Как только я натягивал левый трензельный повод, этот комок исчезал, и мой конь становился лёгким.

Ту же уловку приходилось повторять каждую минуту. Это лошади не нравилось. Она слегка встряхивала головой и некоторое время оставалась лёгкой, потом начинала снова, и я тоже.

4-го. — Во рту у него произошла полная перемена. Оттого что я делал его гибким налево и возвращал язык на место, он в конце концов перекинул язык на другую сторону. Теперь я встретил справа те же трудности, что были у меня слева, и это подтверждало то, что я всегда утверждал. Если долго работать трудную сторону, она становится мягче той, которая до сих пор была самой лёгкой. Но это ненадолго.

Мне могут возразить: почему вы не работаете обе стороны, чтобы сделать их одинаковыми? Таково, разумеется, и было моё намерение. Но чтобы они стали одинаковыми, нужно много работать трудную сторону и мало — лёгкую. И всё же лошадь, как и человек, всегда будет легче на одну сторону.

Левша всё равно останется ловчее левой рукой, даже если больше упражнять правую; и, наоборот, то же самое с правшой.

Лишь мало работая ловкую сторону и много — ту, что не ловка, можно примерно восстановить равновесие, пока оно не станет достаточным. Но пусть случится непредвиденное, и лошадь резким движением попытается от вас ускользнуть: она всегда станет скованной на ту сторону, где было её первое сопротивление.

Складка, однажды заложенная, никогда не исчезает совсем, даже на одежде. Её можно на время убрать утюгом, но, сколько ни гладь, пока одежда носится, та же складка появляется снова. Так и человек в серьёзных делах будет пользоваться той рукой, которой владеет лучше. Так и лошадь будет пытаться ускользнуть в ту сторону, где может оказать самое сильное сопротивление.

Я знавал учителей фехтования и бокса, которые уверяли, что владеют обеими руками одинаково ловко. Всё шло прекрасно, пока они имели дело только с учениками, но, как только появлялся серьёзный противник, они пускали в ход ту руку, которая с самого начала была им удобнее.

Так и лошадь: пока привычный ход вещей не нарушен, она кажется одинаково гибкой в обе стороны, и глаз зрителей не должен находить ни малейшей разницы. Чувствуют её только берейтор и конник^[1].

6-го. — Povero по-прежнему выталкивал язык вправо. Это снова было препятствием на пути к успехам. Я не мог и не должен был пройти мимо. Мне нужно было сделать для правой стороны то же, что я сделал для левой, и ничего другого не требовать, пока язык не останется на месте.

7-го. — Нам не везло. Povero начал играть с правой щёчкой мундштука. Пока я позволял ему выталкивать язык вправо, он оставался довольно спокоен. Но когда я натягивал правый трензельный повод и тем прогонял язык на место, он тотчас хватал губами правую щёчку мундштука. Мне пришлось подтянуть ложную цепочку, чтобы конь не мог дотянуться до щёчки.

8-го. — Мой Povero выказал сильный гнев, потому что не мог делать ртом что ему вздумается. Мне даже пришлось подтянуть цепочку, потому что я чувствовал: он вот-вот понесёт. Вот почему. Когда язык был слева, он довольно терпеливо сносил натяжение бокового трензельного повода, возвращавшее язык на место. Но справа, видимо, дело обстояло совсем иначе: он не желал, чтобы ему расстраивали его комбинации, — иначе господин изволил гневаться. Всякий раз, когда я тянул правый трензельный повод, это его раздражало, и он пытался отомстить, стараясь поймать губами правую щёчку мундштука. Но я опять расстроил его тактику, натянув мундштучные поводья: щёчки отошли при этом слишком далеко назад, и он не мог до них дотянуться. Вся эта игра привела его в такую ярость, что он попытался завладеть поводом, и, конечно, понёс бы, позволь я ему взять опору.

Впрочем, по своему телосложению мой Povero был типичной лошадью, которая несёт. Если ему не удавалось мчаться так быстро, как хотелось бы, то лишь благодаря работе на гибкость и совместным воздействиям, которые он получил в начале своего воспитания: они позволяли мне мгновенно подводить его скакательные суставы под центр, когда он пытался растянуться.

К тому же я всегда умел не дать ему осознать собственную силу, противопоставляя ей большую подвижность руки. Не находя никакой опоры, он не мог пустить в ход всю свою силу.

10-го. — Я вернулся к пассажу, который несколько дней назад оставил, чтобы исправить движения в два следа, ставшие неровными. Ритмичностью этого пассажа я был доволен, но он был ещё жёстким и тряс всадника. Ему требовалось ещё много работы и гимнастики, прежде чем он станет мягким. Вначале пассаж почти всегда жёсткий, и лишь благодаря работе на гибкость и совместным воздействиям суставы начинают сгибаться. Тогда они служат хорошо гнущимися пружинами.

11-го. — Язык в виде исключения остался на месте, и я смог продвинуть Povero дальше в работе на галопе.

Я впервые потребовал от него движений в два следа на галопе, и он выполнил их с лёгкостью. Всё по той же причине: достаточная подготовка.

Затем я взялся за полувольты, которые были труднее, потому что в конце этого движения меняется направление. Делал я и «восьмёрки» на галопе, с короткой остановкой посередине, чтобы снова поднять в галоп с другой ноги.

Пока я ехал спокойно, останавливался посреди «восьмёрки», затем трогал коня шагом, чтобы собрать его, и, не торопя, поднимал в галоп с другой ноги, Povero слушался без труда. Чтобы продвинуться дальше, нужно сначала убрать остановку, и делать это надо постепенно. Затем нужно сокращать число промежуточных шагов, пока не сможешь остановить лошадь с одной ноги и поднять в галоп с другой на месте. Отсюда приходишь к смене ноги в воздухе, то есть без перерыва галопа. Но когда я торопил коня, чтобы перейти с одной диагонали на другую, всё портилось, потому что переход на галопе с одной диагонали на другую в течение известного периода выездки довольно труден для лошади.

Чтобы побудить его сменить ногу, нужно было сначала сменить мои средства управления (руки и шенкеля). Хотя я делал это мягко, этого было недостаточно, чтобы и конь сделал то же самое. Для него это было даже невозможно, потому что его обучение продвинулось ещё недостаточно. Ему было далеко до того уровня, когда лошадь меняет ногу легко, сгибаясь в скакательных суставах и оставаясь хорошо в руке. Смена ноги требовала от него слишком большого напряжения сил, чтобы он мог выполнить её, не становясь скованным. Это напряжение сил исчезало по мере того, как росла гибкость.

На это напряжение сил я отвечал тем, что посылал коня вперёд в сборе. Как только он снова становился гибким, я начинал сначала, и так далее. Урок обычно заканчивался довольно хорошо. Тогда я ласкал коня и заканчивал урок.

Но бывали дни, когда я не получал удовлетворительных результатов. Тогда я возвращался к подготовительным упражнениям — подъёмам в галоп и полуостановкам посреди восьмёрки — и продолжал их, пока конь не становился спокойным и гибким.

Затем я снова брался за смену ноги.

Меняя диагональ на галопе, я слишком часто тревожил язык Povero: отсюда раздражение. Скажем, я на галопе с левой ноги; конь лёгок, спокоен и гибок, но язык у него свёрнут комком вправо. В тот момент, когда я поднимал галоп с правой ноги, я тревожил его язык, прогоняя его правым трензельным поводом. Чем чаще я делал эти переходы с одной диагонали на другую, тем больше конь раздражался.

Когда я переводил его в шаг между галопом с левой ноги и галопом с правой, смена диагонали почти не ощущалась, потому что переходишь от левой диагонали к прямому воздействию, а затем к правой диагонали.

Я по-прежнему убеждён, что причина фокусов, которые Povero проделывает с языком, — в зубах. Полностью я смогу в этом удостовериться, лишь когда они выпадут.

Мне, может быть, скажут: «Раз вы считали, что причина задержки — зубы, почему же вы не прошли мимо и не продолжили выездку? Зубы выпали бы, и препятствие исчезло бы». Это было невозможно, потому что никогда нельзя быть уверенным, что задержка происходит от зубов. Таково было моё убеждение, но я не непогрешим.

Впрочем, даже будь у меня уверенность, я остерёгся бы пройти мимо. Я и не смог бы, даже если бы захотел, потому что рот сопротивлялся. А пока какая-то часть сопротивляется, всякое исполнение сомнительно или по меньшей мере лишено гармонии. Оно не может быть ни изящным, ни законченным. Кроме того, нужно было считаться с усвоенной привычкой: если бы мне не удалось заставить язык оставаться на месте, пока зло только начиналось, я никогда не добился бы этого позже, когда привычка укоренилась бы. Пройди я мимо — рот лошади никогда не был бы в моём распоряжении.

Разумеется, можно пользоваться лошадью, натаскав её на определённую работу и оставив ей её недостатки. Но тогда прощай, идеал выезженной лошади! Остаётся лишь натасканное животное, которое идёт, только когда оно в духе. Я предпочёл бы никогда больше не садиться в седло, а для меня это было бы самым тяжким наказанием. Сегодня я достаточно продвинулся в верховой езде, чтобы быть уверенным: я возьму от лошади всё, что она способна дать, — но при условии, что у меня будет на это время.

Моё чувство ездока решительно отвергает всякие сделки, и я не намерен ничего оставлять на волю случая. Я беру все редуты и очаги обороны, которые придумывает противник, чтобы лучше сопротивляться мне по мере моего продвижения. Никогда, что бы из этого ни вышло, я не оставляю противника у себя в тылу или на флангах. Что это замедляет движение вперёд — согласен. Но зато, сделав шаг вперёд, я уверен, что удержу завоёванную местность и не окажусь между двух огней, потому что уничтожил все препятствия, которые помешали бы мне видеть ясно и верно. Значит, противника я могу встретить только перед собой, да и то за ним надо ещё пойти. А в этом как раз и состоит продвижение вперёд. Оставаясь на завоёванных позициях, я уверен, что противник не сможет на меня обрушиться, потому что ему совершенно невозможно отнять у меня то, что я у него взял. Лошадь так же не может отказаться сделать то, что она хорошо выучила, как мы не можем разучиться читать.

Главная трудность в том, чтобы загнать лошадь в её последние укрепления и остаться её хозяином, то есть атаковать её в самый разгар сопротивления. Тех, кто это делает, немного. Только они и становятся полными хозяевами лошади. Одним не хватает крепости посадки. Другие перед сопротивлением боятся зайти слишком далеко и не уверены в себе. Рассуждение доказывает, что если не атаковать, как только появилось сопротивление, наступление остаётся за лошадью. А если позволить ей взять инициативу, у неё будет сколько угодно времени, чтобы подготовить план атаки и даже привести его в исполнение. Вот этого я никогда не допускаю.

Как только я встречаю враждебность, я перехожу в наступление, и всегда бывал этим доволен. Моя атака в тот момент, когда лошадь только готовится, сбивает её тактику. Это я веду борьбу, а не терплю её. С физической точки зрения роли меняются местами, но особенно сильно такое наступление действует на моральное состояние.

Мне, конечно, приходится выдерживать резкие выходки, даже более сильные, чем тем, кто вовсе не борется. Но сравнение двух способов действий целиком в мою пользу. Моя лошадь, подобно затравленному противнику, просит лишь одного — конца борьбы, и прекращает всякую враждебность, как только я прекращаю преследование. Но лошадь, которую не атаковали, находится не в тех же условиях и не в том же настроении. Она не утомлена борьбой и не была наказана. Это она сохранила за собой наступление и грозит начать снова, если вы посмеете шевельнуться. Так будет и впредь: всякий раз, когда вы захотите чего-то, чего лошадь не захочет, она перейдёт в наступление. Вот она и стала «строптивой».

Она не была такой от природы — это вы довели её до этого, вынудив к сопротивлению: в ту минуту, когда она показывает свою силу, ваша сила вам изменяет^[1].

Лучше всего убеждаешься в этой истине, когда ездишь на большом числе лошадей, ещё зелёных или едва объезженных, из которых нужно с первого раза суметь извлечь наилучшее. Лучшая школа для этого — у крупных барышников, где за день показывают десятка два лошадей и где учение поэтому становится особенно полезным, если посчастливится не слишком покалечиться.

Сильный всадник, сев на строптивую лошадь, заранее знает, что будет борьба. Значит, он предупреждён. Как только лошадь захочет показать свой дурной нрав, всадник перейдёт в наступление, атакуя её шпорами или хлыстом, а то и тем и другим, и не даст ей времени сопротивляться. Когда лошадь застигнута в момент подготовки, всадник остаётся хозяином положения.

Совсем иначе с тем, кто не решается встретить сопротивление лицом к лицу. Лошадь всегда будет заставать его врасплох. Нужно заметить, что неожиданность сбивает всадника с места. Этого лошадь и добивается: когда посадка сбита, человек, даже если бы захотел, не смог бы её наказать. Лошадь повторяет эти неожиданности как можно чаще и, действуя так, остаётся хозяином.

Если приходится драться, нужно по возможности нанести первый удар, а не получить его. Англичане говорят: «The first blow is half the battle».

Анекдот в подтверждение моего тезиса. В нём я нахожу доказательство того, что и в молодости я прибегал к наступлению. Тогда — по инстинкту, теперь — по размышлении.

В 1866 году на улице Кампань-Премьер, близ Монпарнаса, был манеж некоего г-на Жамена, который давал уроки очень дёшево. У этого Жамена было животное, на спине которого, как говорили, никто не мог удержаться. Будучи проездом в Париже, я пошёл к Жамену и попросил позволить мне сесть на его страшного коня. Он ответил, что сейчас это невозможно: в тот же вечер на его коня должны были садиться двадцать человек из эскадрона Сотни гвардейцев, отобранных среди лучших кавалеристов, и для этого испытания конь должен был оставаться свежим.

Меня допустили посмотреть на животное в конюшне: это было нечто среднее между маленькой, очень узкотелой тарбской лошадкой и мулом. Корпуса у него почти не было. Всаднику с длинными ногами трудно было бы за него зацепиться: каблуки почти сходились бы под брюхом. Сопротивление животного состояло в том, что оно раскачивалось с переда на зад, то есть полусвечки и удары задом следовали друг за другом, не поднимаясь особенно высоко ни передом, ни задом. Конь опускался на то же место, на очень прямые передние ноги, выгибая спину горбом, и получался удар поясницей, который очень неприятно выдерживать. Так он делал двадцать или тридцать прыжков, больше или меньше, смотря по надобности. Но упорствовал до тех пор, пока не сдвигал всадника вперёд. Так как при каждом прыжке конь подавался назад, всадника тем сильнее сносило вперёд. Так продолжалось, пока всадник не съезжал через переднюю луку седла. В этот момент конь поддавал жару, и прыжки становились сильнее. Потом, почувствовав, что всадник наклоняется вперёд, чтобы ухватиться за шею, он резко бросался на оба колена, совсем согнув шею вправо, так что голова исчезала с этой стороны. Всадник неизбежно падал ничком слева от коня, но почти без опасности серьёзно разбиться.

Рассказывают, что ни один из гвардейцев не продержался у него на спине и полутора минут. Поскольку меня не пустили на это испытание, чтобы я не мог разобраться в том, как конь сопротивляется, ничего утверждать не могу.

Наутро, когда я явился, Жамен сказал, что после вчерашних трудов конь нуждается в трёх днях отдыха. Нечего и говорить, что на третий день я был точен: мне не терпелось помериться силами с этим мулом.

Из предосторожности и чтобы убедиться, что седло и уздечка надеты по правилам и обмана нет, я добился позволения посмотреть, как его седлают и взнуздывают. Всё прошло по заведённому порядку, и животное привели в манеж.

Перед тем как сесть, я предупредил человека, державшего коня, чтобы он отпустил его, как только я окажусь в седле, не дожидаясь, пока я вдену ногу в правое стремя.

Я твёрдо решил не давать коню времени перейти в наступление. В правой руке я держал стек-хлыст. Едва очутившись в седле и задолго до того, как конь успел приготовиться к сопротивлению, я нанёс ему три удара стеком по носу справа — и, должен сказать, очень сильных.

При первом ударе он опустил голову и ударил задом. Пока голова была внизу, я, не пытаясь поднять её поводьями, нанёс второй удар. Конь встал на дыбы. Третий удар пришёлся как раз в тот момент, когда передние ноги готовы были коснуться земли. От этого удара конь пошёл беспорядочным галопом, прыгая и яростно мотая головой. Я хорошо чувствовал, чего он добивается. Ему хотелось, чтобы я натянул поводья (это называется «держаться за повод»). Тогда он скоро стянул бы меня вперёд на шею, и это парализовало бы мою оборону.

Я, можно сказать, не трогал поводьев во время ударов задом и мелких прыжков, которые были не так уж страшны, раз совершались в движении вперёд. Никакого наказания, пока конь шёл. Я знал, что в конце концов он устанет. Всё дело было в том, чтобы не дать ему остановиться. Поэтому всякий раз, когда конь замедлял ход, стек опускался ему на нос прежде, чем он успевал остановиться. Остановку можно предупредить, но послать животное вперёд, когда оно уже остановилось, очень трудно, а часто и невозможно. Точно так же можно не дать лошади понести, но остановить её, когда она уже понесла, невозможно. Всегда надо переходить в наступление — из предосторожности.

Итак, я держал свободные поводья в левой руке. Шпорами я не пользовался: они вызвали бы остановку. Жамен был в ярости и кричал, что я истязаю его коня. Я заметил ему, что пользуюсь только шенкелями и хлыстом, а это право всякого конника.

Тогда Жамен сказал мне:

— Держу пари на бутылку мадеры, что вы у меня «поцелуете песок» (так в нашем ремесле называют падение).

— Идёт, — ответил я.

Тогда он велел своему сыну, мальчику лет двенадцати, сесть на другую лошадь и сказал мне:

— Езжайте за этой лошадью. — Потом скомандовал:

— Галопом.

После нескольких кругов по манежу он скомандовал:

— Выезжайте вперёд.

Он знал, что моя кляча охотно идёт за другой лошадью, но выходить вперёд не расположена. Он, несомненно, ждал, что я совершу ошибку «господина Первого встречного» — потяну коня за рот, чтобы оторвать его от стены. Он был уверен, что, стоит мне тронуть поводья, конь остановится, — и я это чувствовал, сам того не зная. Но мне снова удалось расстроить его планы.

Мы шли галопом на левую руку, и вместо того чтобы взять левый повод и повести коня в эту сторону, я ударил его стеком по носу справа. Конь оставил стену и стрелой обошёл другую лошадь. Жамен заставил нас несколько раз повторить это движение, но бить мне больше не требовалось: одного вида стека хватало, чтобы добиться послушания.

Жамен отказался продолжать опыт.

Никакой моей заслуги в том, что я усидел в седле, не было: сопротивления у нас не случилось. У меня просто хватило чувства лошади, чтобы атаковать коня в его слабое место, что, впрочем, напрашивалось само собой. Любой ценой нужно было не дать ему остаться на месте и увести голову вправо.

Если бы я пустил в ход поводья или шпоры, я попал бы в его ловушку. Животное сбила с толку именно грубость моей атаки.

Должен заметить, что после сражения на носу коня стали искать следы моих ударов. Их не было: щёчки мундштука послужили щитом. Значит, слово «грубость» следует заменить словом «сила». Я произвёл моральное действие, а не причинил физического вреда.

Гвардейцы из Сотни не были берейторами. Это были, вероятно, очень хорошие кавалеристы, которые лучше удержались бы на крупных лошадях, делающих прыжки, даже более сильные, потому что нашли бы опору либо в поводьях, либо в боках лошади. Но они были беззащитны на этом угре, которому прежде всего нельзя было давать опор: они могли лишь помочь его сопротивлению. На этом животном нужно было держаться, сжав колени, и полагаться только на свою посадку.

Мораль: всегда вперёд. Наступление придаёт пыл, потому что наносишь удары. Ты в движении, кровь кипит, не думаешь о том, что может случиться. Оборона же, напротив, предполагает, что отражаешь удары. Но если, оставаясь в обороне, переходишь в наступление, это тоже хорошая тактика, потому что такое движение, предпринятое решительно, пробуждает мужество и сбивает противника с толку.

Я хочу сказать, что, сидя на лошади, на которую нельзя положиться, я поневоле остаюсь в обороне, пока животное не проявляет враждебности, но всё же готов вступить в борьбу. Совсем иначе с лошадью, на которую я сажусь с доверием. Та может застать меня врасплох сколько угодно. При неожиданности первое движение — оборона, потому что приходится сжать колени, чтобы не упасть, но второе должно быть наступлением.

Плохо лишь одно — повернуться к противнику спиной. Тогда до паники недалеко.

Так и случилось с конём Жамена. Застигнутый моими атаками, он опустил голову под стеком, не смея сопротивляться. Бедного Жамена уже нет в живых, но его жена и сын могли бы засвидетельствовать правдивость моего рассказа.

12-го. — На галопе с правой ноги у нас были всё те же трудности, и — вещь редкая у лошади, которую выезжал я и которая на этом галопе была уже неплохо продвинута, — Povero заносил круп влево. Я, разумеется, говорю о его склонности к этому, потому что он был слишком послушен шенкелям, чтобы мне не удавалось держать его прямо. Так, пока мой левый шенкель его поддерживал, он оставался прямым. Но как только я переставал его поддерживать, он тут же заносил круп влево. Этот недостаток появился у него лишь с тех пор, как он стал отводить язык вправо, и это было понятно. Стараясь играть языком справа, он поворачивал голову в эту сторону, и круп естественно уходил влево. При таких условиях всякое продвижение остановилось. Я мог заставить его выполнять уже выученную работу, но с условием часто возвращаться к трензелю, чтобы язык вставал на место.

Всякое продвижение будет невозможно, пока лёгкость не станет одинаковой в обе стороны.

16-го. — Во второй раз с тех пор, как Povero перевёл язык на другую сторону, он остался лёгким на галопе с правой ноги, и по той же причине: голова не уходила вправо, и круп не заносило влево.

17-го. — Он по-прежнему оставался покладистым и лёгким во всей работе, даже на галопе с правой ноги и в поворотах. Он сильно слюнявился и боялся, как бы не тронули его рот, который казался очень чувствительным. Зубы, называемые зацепами, начали шататься. Этим и объяснялась его боязнь, когда я хотел осмотреть ему рот, чтобы понять, в каком он состоянии.

Наконец, через некоторое время, зацепы выпали сами собой. Я прекрасно понимал, что всякий раз, когда язык коня касался одного из двух шатающихся зубов, ему было больно. К несчастью, он не понимал, что причина в языке. Своим маленьким лошадиным умом он не улавливал причин. Он понимал только одно: ему больно. Поскольку мой трензель вмешивался всякий раз, когда он выталкивал язык в сторону, и в этот момент язык, возвращаясь в нормальное положение, касался больного места (зацепов), вполне естественно, что он приписывал боль трензелю и пытался пересилить руку и удрать, воображая, что чем быстрее бежит, тем дальше уходит от боли.

Между тем все мы знаем, что ни мундштук, ни трензель не могут касаться зубов.

20-го. — Правый зацеп нижней челюсти выпал. Это был тот самый, которым Povero играл всё последнее время: эта игра ускорила выпадение зуба. Povero стал доверять своему рту: я мог открывать и осматривать его, а он не обращал на это внимания. Голова оставалась спокойной и лёгкой. Он больше не пытался уводить её вправо, и, следовательно, круп больше не заносило влево. Значит, я мог надеяться на успехи в течение некоторого времени.

24-го. — Эти несколько дней принесли довольно заметные успехи. Не то чтобы я требовал нового, но всё, что конь знал и что ещё оставляло желать лучшего, стало лёгким и правильным.

Рот больше не зажимался, и голова оставалась спокойной и правильно поставленной. С тех пор как выпал зуб, Povero больше не пытался удрать. Можно было предвидеть, что те же ошибки повторятся, когда будет выпадать другой зуб.

Галоп у него был одинаково хорош в обе стороны, хотя с левой ноги я всё же отмечал больше лёгкости.

Я снова взялся за смены ноги, которые мне ещё не нравились. Povero менял ногу плохо и с трудом. Это зависело прежде всего от его сложения: круп у него был выше холки. Для скаковой лошади это достоинство, но для школьной — большой недостаток.

Жеребята обычно выше в крупе, и это указывает, что они ещё будут расти. Когда они одинаковой высоты спереди и сзади, считается, что они больше не растут. Оставалось узнать, как будет развиваться мой конь.

До сих пор он рос довольно равномерно. Скорее даже немного прибавил в высоте спереди. Но этот год должен был решить, каким он вырастет, а рост мог завершиться лишь на четвёртом году. Если бы он больше вырос сзади, он стал бы лучше для скачек. Если бы вышло наоборот, я мог надеяться на превосходную школьную лошадь.

Недостатком у него был не только слишком высокий круп: поясница у него была ещё и длинная и плохо связанная. Этим и объяснялись трудности, которые он испытывал со сбором вообще и со сменами ноги в особенности.

Меня могут спросить, зачем я выбрал для высшей школы столь неудачную лошадь. Ответ: я купил его годовиком и по телеграмме, то есть не видя. Да если бы я и видел его годовалым, это не сказало бы мне, каким он станет в четыре года.

Признаки бывают, но часто обманчивы. Вот одно доказательство из тысячи: Plaisanterie, чистокровную кобылу, выставили на торги, и за 800 франков на неё с трудом нашёлся покупатель. Чтобы заплатить эту цену, даже сложились вдвоём. А ей тогда было уже два года. Некоторое время спустя она выиграла миллионы и ни разу не была бита.

К тому же есть причина и посильнее, по которой я купил бы этого коня. Я люблю трудности, а Povero их обещал.

Как и все, я всегда искал для высшей школы хорошо сложенную лошадь, и до сих пор мне это неплохо удавалось. Но для собственного удовлетворения мне нужно было животное с недостатками, чтобы убедиться, что моим способом можно добиться почти того же результата и с плохо сложенной лошадью.

28-го. — Уже четыре дня Povero был очень неприятен во рту. Причины были те же — всё те же зубы. К счастью, он только что потерял левый зацеп. Всё повторилось, как с правым. Я очень надеялся, что больше ничто не помешает успехам, которых нам нужно было добиться.

Зубы верхней челюсти тоже должны были выпасть, но никак не мешая работе, потому что эта челюсть для нас не так важна, как нижняя: прямо на неё мы не действуем. При сгибаниях мы должны заставлять лошадь открывать рот, но отделяя нижнюю челюсть от верхней, а не верхнюю от нижней.

Вначале надо довольствоваться тем, что лошадь хоть как-то открывает рот, лишь бы он стал подвижным. Потом должна отходить только нижняя челюсть. Если открывается верхняя, это доказывает, что она упирается. Это доказывает также, что нижняя недостаточно подвижна и уступает недостаточно легко, а верхняя уступает слишком. Это противоположность того, что нужно.

Если бы лошадь продолжала непомерно открывать рот, отводя верхнюю челюсть, можно было бы надеть ей капсюль. Я указываю это средство для тех, кто не сделал гибкими нескольких лошадей и потому недостаточно ловок, или для тех, кто теряет терпение и уверенность. Сам я им никогда не пользуюсь.

Впрочем, я враг всякого приспособления, которое может помочь в выездке лошади. Это хорошо для начинающих. Но человек, уже выездивший нескольких лошадей, не должен нуждаться в подспорьях. Чем больше пользуешься вспомогательными средствами, тем меньше делаешь успехов: помощники с земли, столбы, мартингалы или что угодно. Поскольку эти подспорья облегчают работу, недостаточно отдаёшь себе отчёт в почему, и тогда невозможно найти потому что.

Чтобы научиться как следует пользоваться лошадьми и быть готовым к любой случайности, нужно пользоваться только руками и шенкелями: тогда трудности больше, и они заставляют ум наблюдать и анализировать, причём без отдыха. Из этих постоянных наблюдений и рождаются успехи. Именно постоянно подмечая и исправляя ошибки, я и смог написать эту книгу.

1 марта. — В эти последние дни мы сделали успехи, особенно в работе на галопе, который стал выше и менее торопливым, оставаясь при этом хорошо на руке. Повороты и движения в два следа стали лучше. Конь начал выполнять смену ноги спокойнее.

4-го. — Мы начали движения в два следа на пассаже. Я встретил большие трудности: тазобедренные, скакательные суставы и бабки сгибались недостаточно, чтобы это движение было мягким. Povero делал несколько шагов вправо и влево, но это куда больше походило на прыжки с одной диагонали на другую, чем на пассаж. Весь зад был ещё скован, особенно поясница.

Отличительная черта пассажа — именно мягкость. Диагональ, стоящая на опоре, должна сгибаться во всех суставах зада и распускать все свои пружины только без усилия, а главное — без толчков, поднимаясь прямо снизу вверх, одновременно бросая массу вперёд и отмечая в воздухе фазу подвисания более долгую, чем время на земле. Диагональ в воздухе отличается от диагонали на земле вот чем: в воздухе все сочленения, или суставы, должны сгибаться, подбираясь. При постановке ноги все суставы тоже должны сгибаться, но бабки передних ног — меньше, чем бабки задних: колени не сгибаются, отчего перёд становится больше и выше.

Чтобы пассаж был безупречным, время в воздухе должно быть более выдержанным и продолжительным, чем время на земле, потому что пассаж — это всего лишь рысь, собранная до совершенства. Если наоборот, то есть если время на земле длится дольше, чем время в воздухе, пассаж выполняется, можно сказать, шагом: в таком случае в верховой езде он не в счёт. Ему недостаёт также изящества и упругости. Пассаж должен быть чуть выше спереди, чем сзади.

9-го. — Какой беспорядок! Можно было подумать, что Povero сходит с ума. Он шёл ва-банк. Такой момент наступает у всех лошадей в ходе выездки. Он, казалось, уже не знал, что делает, и не понимал моих требований. Он оставался спокоен до той минуты, когда мы собирались поднять галоп. Вероятно, он думал, что я потребую от него смен ноги, которые он как раз разучивал, но выполнял с трудом, и потому немного их побаивался. Как только я захотел поднять галоп, он попытался проделать всё, чему я его научил, лишь бы не делать того, чего я хотел.

Нужно очень остерегаться попасть в эту ловушку, потому что тогда лошадь скоро стала бы хозяином.

Povero начал с того, что стал придерживаться. Пока это было не страшно, но если в таком случае не послать лошадь вперёд немедленно, это быстро переходит в зажатость сзади. А оттуда скоро приходишь к норовистости. Вот почему неопытные люди в один прекрасный день обнаруживают, что у них норовистая лошадь. Это оттого, что они не почувствовали момента, когда порок начинался. Если не послать лошадь энергично вперёд в тот самый момент, когда она начинает придерживаться, — поезд ушёл, и сколько ни беги за ним, уже не догонишь.

Как только я снова взял поводья, Povero тотчас пошёл пассажем: он не хуже меня знал, что я хочу не этого, раз работа над пассажем была уже закончена. Потом он попытался пойти в два следа. Есть только одно средство покончить с этим беспорядком — усилить его. Это кажется парадоксом, но нет ничего вернее. Чтобы усилить беспорядок, нужно послать лошадь вперёд, но, так как она придерживается, давления шенкелей уже недостаточно: нужна шпора. Если не решиться действовать сразу и энергично, лошадь чувствует, что вы колеблетесь, и придерживается ещё больше. Нужно любой ценой добиться движения вперёд, и пока это ещё легко, без иного риска, кроме немного быстрого галопа, на котором я ни разу не видел несчастных случаев. Но если не хочешь рисковать этим галопом, который не опасен, идёшь навстречу несчастным случаям.

Мне нужен был галоп, и, чтобы получить его, я вынужден был атаковать шпорами. Моя атака усиливала гнев коня, и, чувствуя, что придерживаться он не может — шпоры кололи крепко, — он ринулся в галоп, перейдя из одной крайности в другую. На подъёме в галоп я приласкал его и совместными воздействиями вернул к менее размашистому галопу.

Тогда он решил, что сможет обмануть меня, сменив тактику, и попытался слишком замедлить галоп. Этим он делал вид, что слушается, ведь я старался собрать его, когда он растягивался. Но мой конь искал сбор за рукой, то есть в зажатости сзади. Новый толчок вперёд — но на этот раз хватило шенкелей. Шпоры только что научили Povero: если он не идёт вперёд на просьбу шенкелей, шпоры колют и требуют.

На этот раз он попробовал другое — пойти в два следа, не выходя из галопа. Выпрямить его мог только посыл. Новый толчок вперёд, чтобы его выпрямить.

Видя, что все его попытки проваливаются, он принялся менять ногу. Ему хотелось выйти из борьбы, не показав, что он сдаётся, — скакать галопом с той ноги, с какой ему нравилось. На всё, что он делал, я отвечал только толчками вперёд и продолжал их до тех пор, пока он не пошёл спокойно с той ноги, с которой хотел я.

В таких случаях на любые беспорядки животного всегда нужно отвечать большим хладнокровием и прежде всего оставаться последовательным. Если, с одной стороны, нельзя терпеть ни одного недостатка, то, с другой, нельзя и обращаться с лошадью жестоко. Все её хитрости нужно разрушать терпением и рассудком и на всё, что пытается сделать лошадь, всегда давать один и тот же ответ.

Я потребовал галопа и добивался его любой ценой — в качестве нравственного наказания. Я наказал Povero за непослушание тем, что непрерывно посылал его вперёд и держал на галопе, пока он не успокоился. Если с одной ноги он раздражался сильнее, чем с другой, то именно с этой ноги я и держал его дольше всего.

Надо заметить, что животное почти обезумело от требований, которых боялось, потому что понимало их ещё лишь отчасти. Открыто сопротивляться всаднику оно не пыталось. Только вместо того чтобы спокойно повиноваться, оно торопилось и путало тогда всё, чему научилось. Такие беспорядки случаются у всех энергичных лошадей, когда приходится обучать их сложной работе в сравнительно короткий срок. Если, когда возникают подобные беспорядки, не противопоставить им верного наблюдения за их причинами, найти средство становится невозможно.

Так, у моей лошади эти беспорядки возникли от страха перед сменами ноги. Поэтому я на несколько дней от них отказался. Нужно хорошо понять, что, отказываясь от них на время, я не делал лошади уступок. Совсем иначе было бы, если бы беспорядки возникали в момент смены ноги. Тогда нужно было бы, несмотря ни на что, продолжать смены ноги или делать очень частые и, главное, очень собранные подъёмы в галоп.

Я давал Povero урок спокойствия и терпения в движении. В этом случае мне нужно было поддерживать аллюр, пока к нему не вернётся спокойствие.

Иногда хватает одного урока, иногда это может продлиться несколько дней. Всё зависит от того, насколько продвинулось обучение лошади, а также от её большей или меньшей чувствительности.

10-го. — Эти последние четыре утра я требовал от Povero только галопа, не касаясь смены ноги. Никаких других упражнений я от него даже не требовал.

Я делал ему сгибания в руках, затем, сев верхом, — те же сгибания. Когда он показался мне достаточно гибким, я поднял его в галоп, долго держал с одной ноги и продолжал работать на гибкость постановками и совместными воздействиями. Он стал таким же спокойным и уверенным, каким был до обучения сменам ноги.

Вот как я применяю на деле свой совет «оставаться последовательным», данный выше.

12-го. — Нельзя же было всё время топтаться на месте. Воспитание Povero продвинулось достаточно, чтобы я мог надеяться, что он больше не впадёт в те же ошибки. А если бы это и случилось, оставалось лишь повторить то, что я уже сделал.

Наконец я вернулся к сменам ноги. Первые прошли легко, потому что Povero их не ждал, потому что он был спокоен и шёл без скованности. На четвёртой он стал скованным, растянулся и попытался удрать.

Нужно отметить разницу с беспорядками предыдущих дней.

В те дни Povero путал (или делал вид, что путает) все аллюры между собой. На этот раз он показал только страх перед сменами ноги — страх, оправданный добавочной энергией, которой требовало это движение, и неизбежным вмешательством шпоры.

Я попробовал добиться смены ноги очень слабыми средствами управления, думая, что лошадь пытается убежать из страха перед шпорой. Отчасти так и было: шпоре уже приходилось вмешиваться, чтобы заставить её сменить ногу. На моё требование смены без шпоры она ногу не меняла. Она делала движение, как будто собирается сменить, но не меняла.

Возьму пример. Идя галопом с правой ноги, я хотел сменить ногу. Меняя средства управления, я разом, то есть одним движением, поставил лошадь в положение галопа с левой ноги. При такой перемене положения кажется, что лошадь сейчас легко сменит ногу, и всадник это чувствует. Но в этот момент левые ноги, вместо того чтобы в момент постановки вытянуться и прийти на землю впереди правых, возвращались назад и ставились очень близко к правым, но немного позади, вместо того чтобы встать впереди.

Если эта ошибка случается редко, её иногда можно простить — не скажу терпеть. Но когда она случается часто, нужно показать лошади, в чём она ошибается.

А я знаю лишь одно средство дать ей это понять: энергично послать её вперёд в момент, когда она в воздухе, чтобы заставить левые ноги — в то время как плечо и бедро той же стороны уже проделали половину движения вперёд — коснуться земли впереди правых. Но чтобы послать лошадь вперёд и тем самым заставить левые ноги вытянуться, приходится пользоваться шпорами. Этим способом добиваешься смены ноги, но одновременно ставишь лошадь на перёд или, если угодно, переносишь слишком много веса вперёд. В таком положении лошади легко растянуться и «удрать». Под этим я понимаю, что её галоп становится шире и быстрее, чем хотелось бы.

Моя лошадь слишком продвинулась в выездке, чтобы понести, и, если бы я захотел, я остановил бы её на месте; но я счёл бы это плохим уроком. Во-первых, потому что резко остановленной лошади ничто не указывает, что она должна держать скакательные суставы под центром. Во-вторых, это противоречит моему принципу — всегда посылать вперёд.

Итак, нужно было добиться смены ноги и не дать лошади растянуться: я достиг этого, посылая её в сбор, а не так, как обычно делают, — останавливая лошадь и ставя её в руку.

Первое, что происходит при резкой остановке, — задние ноги «идут назад»: лошадь растягивается назад, удаляя задние ноги от передних.

Вот почему резкие остановки вредны во время выездки.

Я хорошо знаю, что действием шпор подводят зад к переду, который удерживается поводьями. Для этого я предполагаю талантливого берейтора, применяющего шпоры своевременно, иначе лошадь так и остаётся зажатой сзади. И всё же движение назад уже произошло. Атака шпорой приходит лишь позже, а лошадь не может уловить два оттенка сразу. Кроме того, остановки уничтожают всякий посыл, и такими средствами у лошади отнимают лучшее её качество — «пробивную силу». Одним словом, лошадь гасят или зажимают сзади. Нужно делать совсем обратное: посылать её вперёд, делать совместные воздействия и держать на галопе, пока поясница не станет гибкой, а скакательные суставы не подойдут к центру. Вот великий секрет верховой езды: скакательные суставы под центром.

Когда лошадь упирается ртом, поясница становится скованной, а скакательные суставы отходят от центра: это в точности положение понёсшей лошади. Чтобы пересилить руку, рот должен найти опоры во всём корпусе лошади: в шее, спине, пояснице.

Как видно, сопротивление создаёт своими мышцами позвоночник, а его поддерживают скакательные суставы, которые, удаляясь от центра, образуют распор. Доказательство: как только скакательные суставы сгибаются и подходят к центру, позвоночник расслабляется, то есть в тот же момент поясница становится упругой и мягкой. Лошадь сразу приходит в руку. Почему? Потому что рот больше не находит позади себя опор, нужных, чтобы поддерживать его сопротивление.

Лошадь не может понести одной силой рта — только всем корпусом. Для этого ей, значит, нужно располагать всеми своими силами: вот почему лошадь, которую сделали гибкой, понести не может.

Хотя галоп Povero стал лёгким, меня это уже не удовлетворяло. Нужно было добиться, чтобы он был более собранным, и я не переставал посылать лошадь вперёд, пока не добился спокойствия на собранном галопе.

Когда он не выполнял смену ноги, я сначала заставлял его её довершить. Затем возвращался к подъёмам в галоп, делая отрезки галопа с каждой ноги: это его успокаивало и возвращало ему доверие. Наконец, когда он снова становился спокойным и лёгким, я опять требовал одну смену ноги. Если и эта смена не удавалась, я действовал, как указал выше, и так далее, пока лошадь не выполняла её хорошо. Тогда урок прекращался. Оттого что уроки всегда заканчивались хорошо выполненной сменой ноги, Povero в конце концов понял, что пугаться её не нужно.

Если моя лошадь часто меняла ногу не так, как следовало, то потому, что я применял лёгкие средства управления, надеясь, что она уже научилась менять ногу от простого нажима икрами. Всякий раз, когда я пускал в ход шпору, она меняла хорошо, но это не было идеальной лёгкостью.

16-го. — Несколько дней я работал только галопом. Поскольку трудности были в сменах ноги, именно на этой работе и нужно было настаивать. Я работал Povero лишь несколько минут шагом и короткой рысью, чтобы сделать его гибким. Когда я находил его в нужном состоянии, я начинал галоп: это давало мне то преимущество, что лошадь была свежей, когда я переходил к сменам ноги. Потом я мог больше работать на галопе, так как лошадь не была утомлена другими упражнениями.

Смены ноги от этого выиграли, и, надо думать, Povero в конце концов понял, что чем больше он пытается растянуться, тем больше это ему стоит усталости, ведь я всё равно продолжал посылать его вперёд, пока он не приходил в сбор.

18-го. — Теперь Povero очень редко пропускал смену ноги и больше не пытался ни прибавить аллюр, ни растянуться. Но у него оставалось сильное беспокойство. Как только я поднимал его в галоп, его страх проявлялся в нерешительности. Чувствовалось, что он готов сделать что угодно, лишь бы избежать смен ноги. Пока этот момент не наступал, он оставался относительно спокойным, но только внешне. В таких случаях я часто останавливал его и ласкал. Я чувствовал, как бьётся его сердце под моей левой ногой. Вены у него вздувались так, что казалось — кровь вот-вот прорвёт оболочку, до того тонкой была кожа: он кипел, как шампанское. В такие минуты мне было его жаль, и случалось, что я спешивался, чтобы поводить его, лаская. Он сразу веселел, но тогда я сердился на себя и говорил себе: «Старый дурак, ты становишься слишком уж чувствительным». Я снова садился на него, и мы начинали сначала.

Когда приближался момент, в который я требовал от него смен ноги, я чувствовал раздражение. Сколько я ни менял этот момент, но, поскольку приходилось собирать лошадь и держать её совершенно прямо, это и подсказывало ей предстоящее требование.

Иногда он менял ногу сам, ещё до моего требования. Этого никогда нельзя терпеть, потому что тогда лошадь уже не шла бы спокойно ни с одной ноги, ни с другой.

Чтобы унять его нетерпение и не дать ему снова менять ногу по собственной воле, я стал его обманывать. Я собирал его и держал прямо несколько скачков. В тот момент, когда он больше всего ждал смены ноги, я переходил к другому движению — вольту, переходу через манеж или любому другому. Но, повинуясь, он выказывал беспокойство, и раздражение проявлялось, как только мы возвращались к стене и я снова его готовил.

Избавить его от этого было тем труднее, что он не вкладывал в это ни злой воли, ни гнева: напротив, он слишком хотел сделать хорошо, и в этом была его главная ошибка. Наказывать его за это было нельзя. Нужно было, чтобы он понял, что у него не должно быть иной воли, кроме моей.

20-го. — Всё те же уроки: постановки, сбор и галоп. К остальной работе я вернулся лишь тогда, когда галоп Povero стал легче, — единственный способ избавить его от усталости.

Я урывал у него смену ноги то тут, то там, никогда не в том же порядке работы и не в тех же местах. Мне приходилось требовать их почти врасплох, хотя застигать лошадь врасплох никогда не следует.

Я требовал смены ноги так, чтобы он не знал в точности ни момента, ни места. Однако, не зная точно, на каком скачке я её потребую, он должен был быть готов мне повиноваться.

Чтобы быть в этом уверенным, мне приходилось держать его собранным и довольно долго с одной ноги; именно это его и раздражало. Но так действовать приходится, чтобы приучить лошадь ждать приказаний.

Когда смена удавалась, я ласкал его и переводил на шаг. Затем возобновлял подъёмы в галоп и снова требовал смены ноги лишь тогда, когда он оставался спокойным и лёгким. Если он её не выполнял, то вместо того чтобы ласкать его и переходить на шаг, я продолжал галоп и заставлял его сменить ногу. Тогда я возвращался к подъёмам в галоп, которые в конечном счёте не что иное, как разложенные на части смены ноги. Но когда он ошибался, я собирал его сильнее и прекращал урок только на хорошем результате.

23-го. — Это средство, как обычно, удалось, и я мог отметить успехи. Я получил несколько смен ноги без раздражения со стороны Povero.

Я этим не злоупотреблял. Я довольствовался тремя сменами на каждую ногу с большими промежутками, потому что, несмотря на добрую волю, которую показывала моя лошадь, в ней чувствовалось сильное отвращение к этому упражнению.

Очень трудно было удерживать его некоторое время спокойно на галопе с правой или с левой ноги, когда он ждал смен ноги.

Если я его не собирал, он переходил на рысь. Если же собирал, он пытался пассажировать, потому что ему не терпелось дождаться момента смены ноги — вероятно, в надежде поскорее с этим покончить. Тогда он менял ногу или пытался сменить её сам. Я наказывал его, дольше держа на галопе с одной ноги.

Мне пришлось закончить урок, не потребовав смены ноги: борьба шла не за то, чтобы добиться этой смены, а за то, чтобы её не допустить.

25-го. — Успехи продолжались. Povero понемногу выполнял смену ноги без страха: это позволяло мне сократить урок галопа. Вскоре я мог вернуться к другим упражнениям, которые пришлось оставить, чтобы не утомлять лошадь.

26-го. — Я вернулся к пассажу. Povero выполнял его довольно хорошо по прямой, но с большим трудом — в два следа и на поворотах. Впрочем, обратное меня бы удивило. Я так давно не требовал этого элемента, что для моей лошади он был почти новым.

10 апреля. — С 26 марта я ничего не мог от него требовать. Передние ноги у него распухли, сухожилия отекли, сильно поднялась температура. Он не хромал, и, так как никакого растяжения у него не было, это могли быть только дурные соки, отложившиеся в этих местах. Мытом он ещё не переболел, и можно было ждать чего угодно!

10 мая. — Уже шесть недель Povero был в том же состоянии. Поражены были все четыре ноги. Передние были толще, и температура в них была выше.

Ничего не прояснялось. Нельзя было лечить его от болезни, которая всё ещё оставалась скрытой. Жара у него не было, аппетита почти тоже: он жил на прохладительном корме, и я велел проводить его в поводу.

12-го. — Открылась инфлюэнца. Если бы болезнь хотя бы проявилась в начале моего пребывания в Ганновере, я мог бы лечить лошадь у себя, но мне пришлось уехать и оставить её в ветеринарной школе этого города. Лишь бы не было такой же развязки, как с Ossun II!

25 июня. — Povero спасён. С каким облегчением я выдохнул «уф»! Лошадь привезли ко мне в Базель. Как он исхудал! Но один признак меня успокаивал: он не был унылым, несмотря на утомительную дорогу. Лишь бы болезнь не оставила после себя никаких следов!

Мои тревоги на этом не кончились.

Потеряв четыре месяца работы, я смог сесть на него 25 июля. Мне пришлось быть очень осторожным и требовать от Povero только прогулок, чтобы он не разгорячился.

Весь август прошёл в прогулках на свежем воздухе всеми тремя аллюрами, без какой бы то ни было работы. Много шага, как будто я заново начинал тренинг. Мало рыси и едва несколько скачков галопа.

Я жил как на иголках, ещё не зная, здоров ли Povero или инфлюэнца оставила последствия. Чтобы знать наверняка, нужно было дать ему долгий отрезок галопа, а у меня на это не хватало духу.

Чем дольше я откладывал этот момент, тем больше шансов было на моей стороне, потому что я давал ему больше времени оправиться. По той же причине я был обречён дольше жить в тревоге.

2 сентября. — Я начал понемногу работать. Povero был в хороших силах, и я собрал его, но с трепетом, боясь услышать затруднённое дыхание. Обычно инфлюэнца оставляет после себя свистящее удушье. К счастью, до сих пор ни один признак не говорил, что Povero от этого пострадает.

20-го. — За эти последние двадцать дней я смог вернуть его примерно к тому уровню, которого он достиг до болезни. Но решающего испытания мы ещё не провели, и я откладывал его как можно дольше, чтобы увеличить свои шансы.

23-го. — Вся работа в два следа, собранная рысь, повороты на галопе, вольты, полувольты и т. д. выполнялись хорошо. Даже смены ноги лошадь принимала спокойнее; правда, я требовал их очень мало. Смена с наружной ноги на внутреннюю стала совсем лёгкой, смена с внутренней на наружную в круглом манеже была, очевидно, труднее, потому что наружной стороне приходится проходить немного больший путь и её нужно сильнее поддерживать средствами управления. Я смог вернуться к пассажу, но только по прямой. В два следа я смогу вернуться к нему лишь тогда, когда лошадь станет гибче.

24-го. — Несколько дней смены ноги шли хорошо. Потом без всякой видимой причины они стали труднее, но это продолжалось лишь несколько уроков. Последние дни Povero выказывал добрую волю, но в этот день было не так, и мне пришлось вернуться к подъёмам в галоп.

Так бывает со всеми упражнениями, пока лошадь не поймёт их до конца и её воспитание не будет закончено.

28-го. — Найдя Povero очень весёлым и в хороших силах, я решился на окончательное испытание. Мы выехали, и я дал ему хороший галоп примерно на тысячу метров. Уф! Как я вздохнул! Отец, нашедший своего ребёнка здоровым, не был бы счастливее. Лошадь была в полном порядке. Я был опьянён удовольствием, которое получил, галопируя на нём и слыша, как он громко фыркает и легко дышит. Это доказывало, что лёгкие остались здоровыми.

29-го. — Я дал ему отдохнуть, чтобы он оправился после вчерашнего галопа.

30-го. — Он ничего не почувствовал и был таким же свежим и весёлым, как до испытания.

3 октября. — Последние дни пошли нам на пользу. Я чувствовал, как силы моей лошади растут. Вместе с тем всё давалось ей гораздо легче. Но каким же неровным был Povero! Что он хорошо делал в один день, то плохо делал на следующий. Иногда бывает и наоборот, но реже. Во время выездки все лошади неровны (как ребёнок, который учит уроки). Но Povero был неровнее всех.

Я вернулся к движениям в два следа на пассаже, и, естественно, моя лошадь удивилась, почувствовав, что я требую движения, которое так долго ей запрещал.

Не надо забывать, что мне пришлось прервать эту работу, потому что у моей лошади, когда она шла в два следа, появился сбой темпа на естественной рыси.

Теперь, когда движения в два следа на рыси стали правильными, я больше не боялся, что лошадь впадёт в ту же ошибку.

Когда лошадь более или менее долго наказывали, чтобы отучить её бочить, она очень удивляется, и ей кажется новым наказанием, когда от неё требуют идти в два следа. Движение в два следа — это движение вперёд по косой, которое лошадь легко путает с разрешением бочить. В конечном счёте для лошади разница невелика, но для всадника этот оттенок — целый мир.

Я хотел пассажа в два следа и, чтобы его получить, вынужден был сдвигать круп вправо и влево, смотря по надобности. Я брал, так сказать, лишь «полкрупа», то есть ставил лошадь как можно меньше наискось, чтобы задние ноги не расходились. Главная трудность состояла в том, чтобы держать зад на оси плеч.

Моя лошадь умела ходить в два следа на рыси, а также пассажировать. Каждый из этих двух элементов она выполняла легко, но не имела никакого понятия о том, что они должны слиться в один. Она не могла понять моих намерений, поэтому нужно было действовать постепенно, требуя понемногу за раз.

Если бы я сильно посылал лошадь наружным шенкелем (правым — при движении в два следа справа налево), задние ноги широко расходились бы. Чем послушнее лошадь шенкелю, тем легче сдвинуть её вбок; чем больше сдвигаешь её вбок, тем больше расхождение; чем больше расхождение, тем хуже, потому что именно оно и гасит пассаж.

Внутренний шенкель должен держаться с такой же силой, как наружный, и, как он, доходить до шпоры, если это нужно, чтобы не дать задним ногам расходиться, и с помощью обоих шенкелей заставлять лошадь делать шаги, очень близкие один к другому.

Так добиваешься того, что ноги движутся по прямой линии, и получаешь ту высоту и выдержанность, из которых складывается красивая каденция, — в противоположность расхождениям, которые её разрушают.

В верховой езде оба шенкеля должны прилегать к подпругам всё время, пока лошадь держат в сборе. Они должны сохранять это неподвижное положение во всех элементах: в пассаже, пиаффе, смене ноги и т. д., — во всяком школьном элементе без исключения^[1].

Шпора должна касаться шерсти или не касаться — по воле всадника. Поскольку во всей этой работе шпора всегда должна слегка касаться шерсти, движение, которым шпора касается лошади, должно быть минимальным и, следовательно, незаметным для глаза. Это единственный способ получить движения снизу вверх — совершенно прямые и хорошо выдержанные, без раскачивания крупа. Например, когда я хотел идти в два следа справа налево, мой правый шенкель (наружный) посылал лошадь влево, а левый (внутренний) перехватывал этот посыл, толкавший лошадь вбок, и превращал его в посыл вперёд. Делая это, он не давал левой задней ноге отойти от правой и сильнее подводил её к центру, то есть под лошадь, ближе к центру тяжести. Именно левая задняя нога, становясь под центр, давала посыл для поддержания сбора. Именно внутренний шенкель всадника (левый) заставляет лошадь подниматься на руку.

6-го. — Пассаж по прямой становился легче и мягче, но был ещё недостаточно собран, чтобы легко выполнять его в два следа.

Замечу, что я начинал уроки, проходя все уже выученные элементы и движения, чтобы их улучшить. Это служило одновременно работой на гибкость и позволяло ничем не жертвовать из прежнего, предъявляя новые требования.

Смены ноги становились всё легче при условии, что я достаточно долго держал лошадь на галопе между сменами.

Не следует думать, что я держал его с одной ноги по нескольку минут. В те моменты, когда он был наиболее раздражителен, чтобы его успокоить, хватало трёх-четырёх кругов по манежу, а теперь хватало двадцати-тридцати скачков.

Такая работа была гораздо лучше, чем торопить требования смен ноги. Но, несмотря на это соображение, нужно было сокращать число промежуточных скачков по мере того, как Povero становился спокойнее. Действуя так, я получил две смены ноги — на каждом четвёртом скачке.

РИСУНОК III

POVERO, ПАССАЖ ПО ПРЯМОЙ.

7-го. — Я начал змейку на рыси: она состоит в том, чтобы делать четыре шага вправо и четыре влево, продвигаясь в два следа. На глаз это движение кажется одним из самых лёгких. Однако это не так, потому что торопливый переход с одной диагонали на другую в конце каждого третьего шага делает эту работу трудной.

Лошадь должна быть очень внимательной и очень послушной средствам управления, чтобы за один шаг перейти с одной диагонали на другую. Если она не уступает мгновенно ртом и боками, то есть передом и задом одновременно, движение не может быть правильным. Очень легко, например, заставить двигаться отдельно перёд или зад, но тогда лошадь идёт криво, а не в два следа. Трудность этого движения как раз в том, чтобы перемещать животное слитно и без толчков.

Эту работу нужно начинать шагом, затем прибавлять аллюр по мере того, как лошадь приобретает в ней лёгкость, стараясь, чтобы она в конце концов выполняла её довольно быстро, оставаясь на собранной рыси.

Мой Povero шёл довольно легко слева направо, но с большим трудом справа налево. Эта внезапная смена диагонали, заставлявшая его двинуться влево, когда он был в полном посыле вправо, давалась ему тяжело. Нужно хорошо понимать, что ему надо было сделать ровно три шага в сторону и перемениться на четвёртом. Если делают на шаг больше или меньше, это доказывает недостаток чувства лошади у всадника.

9-го. — Povero был очень спокоен, и я этим воспользовался. Поработав его некоторое время на галопе и найдя его очень лёгким, я получил две смены ноги — на каждом втором скачке.

10-го. — Я начал учить его вытягивать передние ноги. Так как он был очень кроток, он спокойно позволял это делать, но, по-видимому, не желал вкладывать в это большой энергии.

12-го. — Каждое утро я продолжал примерно те же упражнения, требуя от лошади очень мало того, что она делала хорошо, и больше того, что давалось ей с трудом. Когда урок не был ни долгим, ни утомительным, я требовал от неё чего-нибудь нового.

20-го. — Десять дней назад я начал учить его вытягивать ноги. Так как он относился к этой работе хладнокровно, он скоро понял.

Он научился вытягивать их не только когда я стоял рядом с ним на земле, но и под седлом. Вскоре я мог рассчитывать обойтись без помощи хлыста, потому что он начинал делать вытягивания, как только я прикладывал шенкеля.

22-го. — Он быстро продвигался в вытягивании ног, и я уже получал два шага подряд без помощи хлыста. Он вытягивал ноги очень высоко и очень прямо. Копыта доходили по горизонтали до уровня плеч, и вытягивания были хорошо выдержаны. Только шёл он очень медленно, и когда я пытался получить эти два шага немного быстрее, он сразу переставал вытягивать ноги и переходил на каденцию пассажа.

Я предвидел трудности, когда захочу получить эту работу на рыси, потому что он стал бы путать пассаж с испанской рысью.

30-го. — Я только что приехал в Брюссель, где работал в большом квадратном манеже. Я смог больше прибавлять Povero на аллюрах и, что было ещё полезнее, работать его по прямым линиям. У него был простор, и он раскрывался лучше, чем в круглом манеже. Но зато он стал и напористее и охотно пошёл бы карьером.

Он легко понёс бы, если бы ему дали взять опору на руку.

5 ноября. — Первые четыре урока (с 1 по 5 ноября) я работал его поначалу мягко, потому что дорога всегда немного утомляет, а главное — чтобы приучить его к большому квадратному манежу вместо маленького круглого. Если бы я начал энергично, он мог бы испугаться нового места, и тогда мне понадобилась бы вечность, чтобы вернуть его доверие.

6-го. — Он изменил свою манеру в сменах ноги. Если я действовал шенкелями слабо, он менял ногу в два темпа: то есть перёд менял ногу в тот момент, когда я хотел, а зад — лишь темпом позже, на следующем скачке. Если же я сильно посылал каблуками, чтобы получить смену в том же скачке, как и должно быть, Povero отвечал мне небольшим прыжком вперёд, хорошо при этом выполняя смену ноги. Но тогда это становилось маленьким подскоком, больше похожим на усилие, чем на смену ноги, отличительная черта которой — как раз мягкость исполнения.

Чтобы исправить обе ошибки, нужно соразмерять средства управления и менять их всякий раз, как лошадь меняет тактику. Когда Povero под действием шенкелей слишком бросался вперёд, делая небольшой прыжок, я принимал его на мундштук, чтобы не дать ему растянуться. Но если натяжение мундштучных поводьев и мешало ему растянуться, у него был и тот недостаток, что оно отдавалось на заду. В этом случае зад работал недостаточно. Я хочу сказать, что задняя нога, которая должна была смениться, недостаточно выдвигалась под центр. Расстояние между задними ногами сзади вперёд было тогда недостаточным.

Продолжая принимать лошадь на мундштук, чтобы не допустить прыжка или растягивания переда, я постепенно и смотря по обстоятельствам снова стал меньше действовать рукой, чтобы дать заду глубже подводиться под центр.

Недостаточно дать больше свободы переду, чтобы скакательные суставы работали сильнее. В этом случае рука не мешает, но этим её роль и ограничивается. Не поводьями можно указать лошади на её ошибку. Нужно вмешательство шенкелей и даже шпор, чтобы придать заду больше энергии и не дать меняющейся ноге запаздывать.

Видно, что всё время нужно браться за самое неотложное, то есть как можно скорее исправлять ту часть, которая грешит, чтобы то, что поначалу лишь небольшая ошибка, не превратилось по небрежности в закоренелую привычку. Нужно менять свою манеру смотря по тому, грешит ли перёд или зад. Главное — успеть точно вовремя, чтобы поощрить или сделать выговор, то есть обратиться к разуму лошади.

Лошадь в конце концов понимает свою ошибку и избегает её повторять, потому что заодно избегает и наказания.

Конечно, мой Povero делал успехи, но с отчаянной медлительностью.

9-го. — Вытягивания ног были удовлетворительны. Povero хорошо вытягивал и удерживал ногу. Выходило немного вяло, но он делал что мог и давал правую и левую ногу без промежуточного шага, но очень медленно.

Как только я поторопил его, чтобы вытягивания следовали одно за другим быстрее, он округлил колени и перешёл в пассаж.

В известном смысле виноват был я сам, потому что держал его в руке с высоко поднятой шеей и головой на вертикали. Это положение совпадает с положением на пассаже, и средства управления тоже сходны, только для пассажа требуется больше сбора. Именно потому, что положения и средства управления так похожи, лошадь долго путает эти два элемента.

Если бы я захотел пожертвовать постановкой и позволил Povero вытянуть нос и шею, я очень скоро получил бы испанскую рысь.

Это было бы, разумеется, очень плохо во всех отношениях и противоречило бы всем моим принципам, которые не меняются, а именно: правильное движение вытекает из правильной постановки, но не vice versa.

Опасность в том, что, позволив лошади принять неправильную постановку, чтобы постараться продвинуться быстрее, можно привить ей дурную привычку, которую потом уже не искоренить. Нужно смириться с тем, что на хорошую работу уйдёт столько времени, сколько потребуется, и никогда не оставлять за собой недостаток, обещая себе исправить его позже. Это «позже» никогда не наступает. Недостаток остаётся навсегда, если не взяться за его уничтожение, как только он появился. Именно в этом и состоит разница между хорошей и плохой верховой ездой.

Движение, аллюр или элемент высшей школы, сделанные при неправильной постановке, уже не исправить. Эта неправильная постановка становится для лошади окончательной: над ней можно работать годами и так и не суметь её изменить. Это стало рутиной, усвоенной привычкой. Лошади дали эту дурную постановку, и она в ней остаётся. Для неё нет ни хороших, ни плохих постановок: понимание этого находится в голове и в средствах управления берейтора. Лошадь понимает только одно: её научили ходить определённым образом, и иначе она ходить не может. Нет никакой возможности дать ей понять, что ошиблись.

Итак, хотя с виду я иду медленнее других, требуя правильной постановки с самого начала, на деле я иду быстрее. Допустим, что с неправильной постановкой я мог бы получить испанскую рысь за неделю, тогда как с правильной постановкой мне нужно на то же движение полгода. Я утверждаю, что, потратив полгода, я продвигаюсь быстрее, в том смысле, что по прошествии этих шести месяцев моя лошадь будет исполнять этот элемент верно и безупречно. Дело сделано, оно усвоено, и мне больше никогда не придётся к нему возвращаться. А довольствуясь неправильной постановкой, я должен буду работать бесконечно и так и не смогу прийти к тому же результату, по той причине, что дурная складка никогда не разглаживается. Я сказал, что мне понадобилось бы полгода, чтобы получить рысь при правильной постановке. Я намеренно преувеличил, но можно считать — от двух до трёх месяцев.

Во всяком случае, я утверждаю, что натасканную лошадь не исправишь. Чтобы добиться от неё малейшего послушания, её придётся забить до полусмерти. Выезженной же лошади достаточно нескольких упражнений на гибкость, чтобы вернуть её в хорошее равновесие. Как только получена лёгкость, за ней следует и послушание.

Постепенно мы перешли к более сложной работе и, без конца делая смены ноги, в конце концов поняли друг друга. Но если смены ноги через четыре, три или два темпа были в моём распоряжении, это ещё не значило, что они были у меня такими, какими я хотел бы их видеть. Я получал их когда хотел, но не так, как хотел. Если бы я получал их и когда, и как хотел, обучение галопу было бы закончено, а до этого нам было ещё далеко.

Всё относительно. Лошадь отдаёт всаднику лишь то, что всадник отдаёт лошади. Так, когда я пользовался шенкелями мало, моя лошадь собиралась лишь наполовину. При этом она исполняла смены ноги, но они были едва заметны. Было спокойно, ровно, но слишком сжато. Я же, напротив, добивался блеска.

Если я ещё больше ослаблял средства управления (шенкеля), зад одновременно терял энергию. Смена ноги всё же получалась, но, поскольку задние ноги недостаточно подводились под центр, расстояние между ними сзади вперёд было невелико. Если я и дальше ослаблял средства управления, зад считал себя освобождённым от всякой деятельной службы, и лошадь начинала ставить задние ноги на одну линию и одновременно на землю. Тогда она шла «сорочьим прыжком», а если я ослаблял ещё, зад вовсе переставал менять ногу.

Я энергично усилил средства управления, чтобы сообщить заду больше энергии. Я тотчас подвёл скакательные суставы дальше под центр. Одновременно расстояние между задними ногами сзади вперёд увеличилось.

Тогда я получил хорошо сделанные смены ноги, потому что действием шенкелей завладел задом, который, вместо того чтобы оставаться свободным и высоким, был теперь низким и покорным. Когда шенкеля слишком ослабляют, лошадь вольна ставить круп как ей вздумается, раз ничто ей в этом не мешает. Тогда она делает смены ноги сверху вниз, то есть ныряет передом и словно делает при каждой смене маленький взбрык крупом. Это противоположно тому, что должно быть.

Чтобы получить хорошо сделанные смены ноги, нужно уметь держать лошадь в положении сбора: зад ниже переда, скакательные суставы толкают вперёд и встают под центр. В этом положении смены ноги исполняются энергично и слаженно, потому что все суставы сгибаются последовательно. Толчок или удар становятся невозможны. Это что касается зада. К сведению тех, кто проповедует езду без шенкелей.

Под этим напором зада перёд преображается. Шея, вместо того чтобы быть низкой и вытянутой, поднимается и округляется. Голова, вместо того чтобы вытягивать нос, становится на вертикаль. Запястные и путовые суставы сгибаются, и это позволяет передним ногам мягко проходить одна перед другой, описывая изящную кривую.

На галопе колени сгибаются, когда ноги в воздухе, а не на опоре. Происходило ровно противоположное до того, как я пустил в ход шенкеля и шпоры. Голова и шея, низкие и вытянутые, мешали передним ногам подниматься. Вес, слишком перенесённый на плечи, заставлял лошадь нырять передом на сменах.

Чтобы лошадь могла ставить передние ноги легко, нужно, чтобы вес был на её пояснице: иначе она, так сказать, падает на землю. Её копыта впечатываются в грунт, вместо того чтобы едва касаться его.

При неправильной постановке лошадь напоминает что-то вроде шагающих козел. При правильной постановке даже те, кто ничего не смыслит в лошадях, восклицают: «Как красиво!» То, чем они восхищаются, имеет лишь одно имя: посыл — тот посыл, которого трудно добиться и ещё труднее сохранить в сборе.

Поэтому, когда я применял энергичные средства управления, они вызывали у моей лошади больше энергии, но и больше раздражения: больше блеска, но пока меньше ровности. Нужно добиться и того, и другого вместе, и это большая трудность. Часто можно получить одно без другого, но немногие берейторы добиваются того и другого сразу. Чтобы прийти к этому, мне нужно было лишь продолжать так, как я делал, то есть применять слабые средства управления, когда лошадь отдавала всё, что могла, и энергичные средства управления, когда зад начинал лениться. В этих чередованиях мы и работали каждое утро.

Я начал требовать от Povero очень собранного галопа, стараясь его укоротить, в надежде прийти позже к галопу на месте и даже назад, если это окажется возможным. Но так как это собранное положение может утомить поясницу и скакательные суставы молодой лошади, я никогда не делал больше восьми–десяти скачков подряд.

Уроки заканчивались испанской рысью, потому что Povero ещё не вполне понимал, чего я хочу.

Когда я ехал тихо, а вернее медленно, он хорошо вытягивал передние ноги, но если я хотел ехать чуть быстрее, он снова сбивался в пассаж, то есть сгибал колени вместо того, чтобы их вытягивать. Это было понятно: эти два элемента во многом похожи. Прежде всего, постановка, каденция и средства управления одни и те же. Различие в том, что в пассаже передние ноги должны подбираться, сгибаться, причём шаги должны быть как можно ближе друг к другу, тогда как на испанской рыси передние ноги должны вытягиваться и захватывать много пространства.

Задние ноги движутся в обоих элементах почти одинаково, с той лишь разницей, что в пассаже они должны сильнее толкать снизу вверх, толкая при этом и вперёд. На испанской рыси они должны толкать больше вперёд, работая при этом и снизу вверх.

13-го. — У нас была небольшая борьба из-за укороченного галопа. В этом элементе повторились те же причины и те же следствия, что и во всей работе. Слабым средствам управления соответствовал слабый сбор, а значит, и отмечать было почти нечего.

Чтобы галоп был чётким, нужно сильное давление шенкелей всё то время, пока хотят сохранять это движение. Шпора должна слегка касаться шерсти и деликатно давать себя чувствовать, чтобы сообщить лошади достаточно энергии и не дать галопу погаснуть, особенно когда стараются оставаться на месте. Это может показаться парадоксом, но чем сильнее хотят укоротить, тем больше нужно пользоваться шпорами. Если средства управления вялые, галоп гаснет; если они слишком энергичны, животное раздражается. Всё тот же подводный камень.

До сих пор я применял лишь слабые средства управления, потому что не надеялся намного укоротить этот галоп. К тому же мне нужно было подождать, пока Povero поймёт. Мы дошли до этой точки, но задерживаться на ней следовало недолго — ровно столько, чтобы внушить доверие. Любой ценой нужно было идти дальше.

На укороченном галопе нужно не допускать, чтобы лошадь ныряла передом и чтобы передние или задние ноги ставились на одну линию. Труднее всего добиться гибкости суставов — это условие sine quâ non. Ведь без большой гибкости суставов галоп на месте и особенно галоп назад невозможны.

Так, в переду нижняя челюсть должна постоянно уступать, чтобы затылок не зажимался. Передние ноги должны сгибаться в запястьях и в бабках при подъёме и только в бабках, когда ноги касаются земли. Зад должен быть гибким в тазобедренных, скакательных и путовых суставах, когда ноги в воздухе и на земле. Чтобы получить этот результат, нужно много времени, и совершенно необходимо продвигаться очень потихоньку, чтобы обрести эту гибкость, которую даёт ежедневная гимнастика.

Если хотят идти быстро, суставы неизбежно остаются скованными, и лошадь ныряет передом. К тому же рискуют покалечить лошадь: появляются водянки скакательного сустава и шпаты на скакательных суставах, наливы на задних путовых суставах. Когда эти изъяны появились, лошадь уже не может слушаться, даже если хочет. Ей мешает боль.

Так как я усилил средства управления, чтобы собрать лошадь больше, Povero раздражился. Будь это раздражение только нравственным, беда была бы невелика, но оно передавалось телу, и животное становилось скованным.

В таком случае нужно немедленно выслать лошадь вперёд, заставив её захватывать чуть больше пространства. Внимание! Лошадь должна захватывать пространство, оставаясь собранной, посылаемая шенкелями на руку. Если позволить лошади растянуться, чтобы она шла вперёд, придёшь к прямой противоположности сбора.

Когда лошадь снова успокаивается, её сильнее посылают в сбор, сохраняя галоп. Снова начинают укорачивать и переходят так от вялых средств управления к энергичным, смотря по тому, мало или много отдаёт лошадь.

В идеале, конечно, лошадь отдаёт максимум энергии, а всадник пользуется лишь лёгкими средствами управления. Этого удаётся добиться только с горячими лошадьми — этими щедрыми натурами жизни. Флегматичные лошади — её скупцы. Но даже лучших, чтобы они отдавали всё, что могут, нужно научить тому, что если они этого не отдадут, у всадника есть средства этого потребовать. Значит, именно для того, чтобы избежать энергичного воздействия всадника, лошадь будет отдавать всё под ласкающим действием средств управления, зная, что так она избежит энергичной атаки шпорой.

По той же самой причине нужно для начала пользоваться лёгкими средствами управления и усиливать их соответственно ответу лошади. Тонкие и лёгкие средства управления, когда находишь энергию, энергичные — когда встречаешь вялость.

15-го. — Испанская рысь доставила мне много хлопот. Если я посылал Povero, он сбивался в пассаж. Если я его не посылал, он хорошо вытягивал передние ноги, но зад не следовал за движением, потому что ничто его не подбадривало.

Видно, как в верховой езде всё соприкасается и сочетается. С виду всё кажется одинаковым. На деле всё — оттенки. Средства управления так разнообразны и так тонки, что похожи друг на друга. Можно подумать, что мы, берейторы, всегда делаем одни и те же движения и всегда применяем одни и те же средства управления. Заблуждение. Конечно, именно совместными воздействиями лошадей всему обучают и одолевают их сопротивления. Без этого не получить равновесия. Но хотя наши средства управления с виду всегда одинаковы, для каждого элемента и каждого движения они меняются.

16-го. — Упражнения, которые уложены в моей памяти и в памяти моей лошади, мы можем оставить в стороне, чтобы вернуться к ним, когда понадобится. Так обстояло дело с движениями в два следа, которые не оставляли желать лучшего.

Я делал с Povero каденцированную рысь, среднюю и с полным размахом, — она была хороша и красива, — а также змейку, которая исполнялась хорошо. Что до пассажа, то я уже некоторое время его не требовал, потому что моя лошадь путала его с испанской рысью. Вернуться к пассажу я мог лишь тогда, когда Povero хорошо поймёт испанскую рысь.

Зато я много работал галоп, который был хорош и лёгок с обеих ног, а также на вольтах, проездах через манеж, полувольтах, поворотах и т. д. Смены ноги становились легче и, главное, спокойнее, но я чувствовал, что лошадь не отдаётся мне с полным доверием, а ей непременно нужно было к этому прийти, чтобы смены стали мягкими и каденцированными.

Povero их больше нисколько не пугался, пока я шёл по стене. Но успех требует идти вперёд, и я начал требовать смены ноги на поворотах, а также на средней линии. Здесь я снова встретил те же трудности, что прежде, оставаясь у стены, то есть при лёгких средствах управления Povero менял ногу неверно и не сразу по моему требованию.

Тогда мне пришлось усилить средства управления. Это вызвало раздражение, которое переросло в беспорядок. Povero всеми способами пытался от меня ускользнуть: то козля, то удирая или резко бросаясь в сторону. Я знаю, что прыжок часто вызывают шпоры, когда они энергично действуют за допущенные ошибки. Бывает он и обдуманным. Но каковы бы ни были причины, лошадь неправа, и я продолжал наказывать свою шпорами, посылая её вперёд в сборе.

Так как после прыжка Povero ожидал наказания, страх заставил его удирать, и эта скачка меня очень позабавила. Это совершенно как если бы играли с малышом. Моя лошадь думала, что убежав, она избежит наказания, — всё было как раз наоборот. Чем больше она удирала, тем сильнее я её атаковал шпорами.

Я продолжал, пока она не стала лёгкой в руке, — но не придерживаясь: нужно было, чтобы она продолжала идти в руку. Если она в руку не шла, я посылал её, пока она не становилась лёгкой на этом галопе. Как только результат был получен, я ласкал Povero и переводил его в шаг. После одной-двух минут отдыха я начинал снова и продолжал так же, пока не получал одну или несколько удовлетворительных смен. Так нужно действовать несколько уроков подряд, смотря по послушанию лошади. Урок закончился лишь тогда, когда Povero сделал смены спокойно.

Я надеялся найти Povero таким же спокойным на уроке на следующий день. Ничуть не бывало, пришлось начинать сначала. Так будет до тех пор, пока лошадь не поймёт, что избежать наказания можно только послушанием и что всякий беспорядок с её стороны влечёт наказание.

Нужно было, чтобы Povero мало-помалу осознал, за что его наказывают. Тогда он перестанет это повторять, потому что я спешил приласкать его при малейшем признаке доброй воли и бросить поводья, предоставив его самому себе. В какой-то момент ему волей-неволей придётся понять.

18-го. — Уже несколько дней я заканчиваю уроки сменами ноги на средней линии. Во-первых, потому что это упражнение для моей лошади новое, а во-вторых, потому что именно в этой работе она раздражалась сильнее всего. Я заканчиваю лишь тогда, когда она успокоится. Действуя так, я буду иметь больше шансов утвердить в ней мысль, что ей выгодно только спокойствие.

20-го. — Несколько дней, посвящённых тому, чтобы заканчивать уроки сменами ноги на средней линии, принесли плоды: Povero больше на них не раздражался. Вот в чём преимущество того, чтобы заканчивать уроки тем, что хочешь запечатлеть в памяти лошади.

Мне понадобилось бы гораздо больше времени, чтобы получить тот же результат, если бы я делал это упражнение в середине работы, а заканчивал другим.

22-го. — Собранный галоп понемногу улучшался. Он был уже очень укороченным и почти на месте. Я снова нашёл у Povero те же достоинства и те же недостатки, что встречал на протяжении всего его обучения. Если я требовал галопа лёгкими средствами управления (мало шенкелей), лошадь, которую ничто не заставляло проявить силу, ставила задние ноги на землю одновременно (сорочий прыжок) и на одну линию: две грубейшие ошибки.

Боковая пара ног, с которой лошадь идёт галопом, должна быть впереди другой, то есть на галопе с левой ноги левая боковая пара должна всегда ставиться немного впереди правой.

Если это не так, недостаток происходит оттого, что поясница, тазобедренные, скакательные и путовые суставы недостаточно гибки и недостаточно сильны. Правильно понятая работа на гибкость придаёт мышцам силу, делает их рельефными, твёрдыми и мощными, как у гимнастов. Небольшое усилие, делаемое каждый день, готовит к большему: оно позволяет в нужный момент потребовать больше и собрать в одно мгновение всё, что лошадь способна дать. Между лошадью и гимнастом та разница, что последнего достаточно убедить доводом, чтобы он употребил всю свою силу и волю для достижения цели. С лошадью не так: нужны касания, чтобы заставить её употребить свою силу. Эти касания — шенкеля и шпоры.

Конечно, применение шпоры делало Povero более деятельным, и так как я давал больше посыла шенкелями, мне приходилось пропускать больше через руку. При этом у меня были четыре нужных удара, составлявших скачок этого укороченного галопа, но лошадь продвигалась вперёд немного больше, чем нужно.

Большая трудность состояла в том, чтобы укорачивать постепенно, не давая лошади ставить ноги — передние или задние — одновременно. Если бы эти ноги ставились попарно вместе, это был бы галоп в два темпа, а вернее, вовсе не галоп, а просто маленькие прыжки.

Если лошадь старается ставить задние ноги одновременно, у неё есть на то веская причина: так ей легче. Когда она ставит одну ногу после другой, каждая задняя нога делает усилие отдельно и каждая в свою очередь несёт вес всей массы. Значит, поставить обе ноги вместе — облегчение, потому что вместо того, чтобы каждая нога в свою очередь несла массу одна, лошадь, сумев соединить обе сразу, нагружает каждую ногу лишь половиной этого веса или около того.

Вот почему хорошо делать галоп на месте так трудно, а ещё труднее, если хотят осаживать на этом аллюре. Все трудности исчезают, если терпеть постановку двух ног (передних или задних) одновременно или на одну линию. Но тогда галопа больше нет.

Главная трудность — всё время сохранять расстояние между передними ногами сзади вперёд, и между задними — тоже всегда сзади вперёд. Разумеется, это расстояние не может быть большим, поскольку речь идёт о движении, в котором за каждый скачок можно продвинуться назад лишь на несколько сантиметров. Однако чем отчётливее это расстояние, тем лучше.

Зато расстояние, на которое отставлены задние ноги, не должно быть большим. Напротив, чем ближе задние ноги к передним, тем лучше, при условии, что передние остаются на вертикальной линии.

За этой линией они упираются, толкая к зажатости сзади, не отрываясь от земли, и лошадь оказывается растянутой спереди.

Ни в коем случае передние ноги не должны приближаться к задним, то есть заходить за вертикальную линию. Это самое порочное из всего, что может быть. Это мешает всякому посылу, а так как лошадь стоит под собой, такое положение облегчает ей падение на нос.

24-го. — Мы начали смены ноги в темп, и я получил две, что доказывает, что подготовка была достаточной.

Мы шли на левую руку, галопом с ноги той же стороны (с внутренней ноги), и эти смены были правая-левая: первая — с внутренней ноги на наружную, вторая — с наружной на внутреннюю. Начинать нужно было так, потому что смена с наружной ноги на внутреннюю легче, а вся трудность, разумеется, во второй смене. Я был очень доволен, что получил эти две смены ноги в темп, не вызвав ни раздражения, ни испуга. Поэтому я поскорее соскочил с седла и долго ласкал свою лошадь.

Некоторое время я довольствовался тем же результатом, чтобы внушить Povero доверие и подтвердить ему, что он делает правильно.

30-го. — Ничего нового. Последние шесть уроков я каждое утро довольствовался теми же двумя сменами ноги в темп, то есть правая-левая. Но всему приходит конец, а я хотел идти дальше. Для этого многие берейторы требуют третью смену ноги, что ошибочно, потому что эта третья смена оказывается с внутренней ноги на наружную, а это создаёт для лошади совершенно ненужную трудность.

Оставаясь по-прежнему на левой руке, я поднял лошадь в галоп с правой ноги. Когда она стала совсем лёгкой, я потребовал обратного тому, что делал до сих пор, то есть левая-правая, и легко это получил.

Действовать так необходимо, чтобы лошади было так же легко менять ногу справа налево, как слева направо. Так заканчиваешь то на внутренней ноге, то на наружной, и это не даёт лошади приобрести привычки. Не нужно требовать большего, пока эти две смены не будут делаться очень легко и пока не будешь уверен, что лошадь исполняет их спокойно.

2 декабря. — Разыгралась нескончаемая борьба из-за движений в два следа. Но движения в два следа были лишь предлогом, и я склонен думать, что Povero решил сопротивляться моему правому шенкелю. Если бы я не потребовал движений в два следа, он воспользовался бы любым другим движением. Когда лошадь хочет сопротивляться, предлог всегда найдётся: как говорится, кто хочет убить свою собаку, тот всегда найдёт палку.

Возвращаясь к движениям в два следа: Povero уступал моему правому шенкелю в плече внутрь справа налево лишь с трудом или с неохотой, словом, через силу, — это я называю «уступать на условиях».

А я ни за что не хотел никаких «условий» с его стороны. К тому же при этих «условиях» у меня уже не было посыла, к которому я привык, потому что лошадь больше не слушалась безоговорочно моего правого шенкеля. Она не сопротивлялась открыто, то есть не наваливалась на мой шенкель и не била задом на шпору. Она уступала, но медленно и словно нехотя.

Я хотел, чтобы она отдалась мне полностью и без задней мысли, и на той ступени, которой достигло её обучение, я должен был иметь возможность этого потребовать. Поэтому я недолго оставался в два следа. Чтобы исправлять с пользой, нужно, чтобы лошадь не шла криво. Прямая линия необходима. Это я называю: «Выбить противника из его последних укреплений».

Итак, я живо выпрямил лошадь, но моя правая шпора больше не отрывалась от её бока, чтобы животное хорошо поняло, за что его исправляют.

Чтобы выпрямить её, мне достаточно было перенести руки влево. Как только она становилась прямо, я энергично давал ей почувствовать обе шпоры. Что она при этом делала, мне было безразлично, лишь бы я оставался в силах посылать её вперёд. Мы шли чуть ли не скаковым ходом.

Когда я почувствовал, что она больше не придерживается и решительно идёт в руку, я приласкал её и перевёл в шаг. Заметьте, что сначала я её приласкал и лишь потом перевёл в шаг. Было бы совсем не то же самое, если бы я сначала перевёл её в шаг, а потом приласкал.

Именно в этих оттенках и заключается понимание, которое даёшь лошади, или, вернее, самый логичный способ сделать так, чтобы она тебя поняла. Если бы я перевёл Povero в шаг, а потом приласкал, он, по логике, должен был бы принять эту ласку как награду за то, что перешёл в шаг. А было как раз наоборот.

Я ласкал его всякий раз, как мои шпоры производили своё действие, то есть всякий раз, как он при их приближении поднимался на руку. По этой причине все мои лошади принимают шпору без страха. В награду я переводил Povero в шаг.

Эти оттенки — умение приласкать мгновенно, пока лошадь слушается, а не когда она уже послушалась, — имеют большое значение.

Во-первых, это единственный способ доказать ей, что она сделала правильно, а кроме того, это внушает ей доверие. Наконец, это самый прямой путь к её памяти, а следовательно, и лучший способ сделать так, чтобы она тебя поняла.

Если я всегда скор на атаку шпорой, то на ласку ещё скорее. По этой причине я никогда не доводил лошадь до отчаяния. Я никогда не укладывал лошадь на солому и не лишал её возможности на следующий день вернуться к своей службе. С моим методом ни одна лошадь не уходила с урока измученной или хотя бы запыхавшейся.

Я ничего не спускаю и ничего не прощаю, потому что, имея дело с существами первобытными, должен вести их как детей. Я уверен, что я самый деспотичный или, во всяком случае, самый непреклонный ездок на свете, но ещё больше уверен, что я тот, кто применяет самые мягкие средства, потому что ни в каком случае не пользуюсь никакими средствами управления, кроме рук и шенкелей.

Те, кто прощает многое — то ли чтобы проявить терпение, то ли из недостатка энергии, — в какой-то момент, если хотят быть хозяевами, вынуждены прибегать к варварским орудиям. Так как лошадь привыкла не уступать, эта борьба долгая и очень утомительная. Чаще всего после такой борьбы лошадь пропала. Если же уступить, хозяином остаётся лошадь.

Есть два совершенно различных способа обучать лошадь. Первый, который я проповедую и применяю, — это дисциплина в каждое мгновение: она длится три дня, три месяца, полгода, а то и целый год. Всё зависит от того, до какой ступени собираются довести обучение лошади. Зависит это и от её способностей и характера. После этой работы лошадь остаётся приятной всю жизнь. Её больше не бьют и не обижают. Она радуется жизни, как хорошо воспитанный ребёнок.

Второй способ — пустить всё на самотёк. Тогда лошадь, которую вовсе не научили хорошо себя вести (и это не её вина), никому не нравится и никому не подходит. Она поминутно меняет хозяев. Каждый хочет её подчинить и вынужден пытаться это сделать. Лошадь бьют и обижают всю её жизнь за вину, которой она не совершала, совершенно как невоспитанного ребёнка, который подчиняется лишь своим инстинктам: ребёнок и лошадь — горемыки этой жизни, потому что с самого рождения не получили хорошего руководства.

Возвращаюсь к уроку, прерванному этим отступлением. Добившись от лошади послушания, я вернулся к движениям в два следа, но и на этот раз они меня совсем не удовлетворили. Povero отдавался лучше, но не полностью. Тогда я снова стал атаковать шпорами по прямой на широком галопе и так далее, чередуя движения в два следа с прямой линией, пока лошадь не стала совершенно послушной.

Она, похоже, твёрдо решила противиться мне как можно дольше. Значит, мне нужно было переупрямить её. Мне пришлось несколько раз очень энергично атаковать шпорами, чтобы заставить её решительно отдаться. Лишь когда на её правом боку показалась капля крови, она поняла, что я твёрдо решил упорствовать не меньше, чем она.

Это и есть главное во всякой борьбе.

Если эта борьба была энергичной, то она была и короткой: она длилась около десяти минут. Я смог перейти к другому упражнению, но Povero был всё ещё не в духе и ясно показал мне это, когда я поднял его в галоп. Чтобы его успокоить, мне пришлось довольно долго скакать галопом с каждой ноги. Я брал всевозможные движения, которые он делал легко, в надежде унять его раздражение. Я думал, что мне это удалось, потому что с виду моя лошадь была спокойна. Но огонь тлел под пеплом.

Все чистокровные в этом отношении похожи. Если они раздражились по какой бы то ни было причине, нужно много времени, чтобы их успокоить. Лошади других пород успокаиваются от первой ласки.

Поэтому, когда я захотел взять смены ноги через два темпа, Povero оказался неукротим. Так как я долго его успокаивал и ласкал и приступил к работе с большими предосторожностями, чтобы избежать всякого раздражения, я вправе был надеяться на большее благоразумие. Я не был вознаграждён за свои труды. Надо признать, что раз я уже несколько дней требовал смены ноги в темп, лошадь могла их спутать. Но уже некоторое время я брал смены в темп и через два темпа, и она их не путала. Я не знал ни минуты покоя. Povero опережал меня, меняя ногу раньше моего требования, или запаздывал, не меняя ногу по моему требованию. Мне приходилось призывать его к порядку совместными воздействиями. Он рассердился, козля и пытаясь удрать.

В этом случае исправлять не следовало. Povero ошибался, путался, но не сопротивлялся средствам управления. Если бы я его наказал, то окончательно сбил бы его с толку. В подобном случае нужно показать лошади, что она неправа, а это сравнительно легко, поскольку разум на нашей стороне.

С этой целью я попросту вернулся к подъёмам в галоп — последнему средству при всех трудностях, которые встречаются со сменами ноги. Я подолгу держал лошадь на каждой ноге. Всякий раз, как она хотела сменить ногу сама, я заставлял её вернуться и оставаться на той ноге, на которой хотел.

Благодаря этой работе спокойствие вернулось — не такое полное, как обычно, но достаточное, чтобы я мог снова взяться за смены ноги через два темпа, которые Povero исполнил сносно.

Урок закончился, и я не стал требовать смен в темп. Это было бы требовать слишком многого. Раз борьба шла из-за смен через два темпа, ими и нужно было закончить.

Я знаю, что есть способ успокоить раздражающихся лошадей: остановить или перевести в шаг и приласкать. Я пользуюсь этим способом с прогулочными, охотничьими и прочими лошадьми и с любой лошадью, которую выезжаю для частных лиц. Но от них я требую лишь относительного послушания. Лишь бы они уступали — больше я ничего не хочу. Мне неважно, произойдёт это несколькими секундами раньше или позже.

Совсем иное дело школьная лошадь, которая должна мгновенно уступать требованиям и запросам.

Многие берейторы спешат остановить и приласкать, когда лошадь становится напористой. Согласен, что так легче и что можно прийти к некоторому результату. Но это паллиатив, который может дать лишь относительное послушание. С каждым днём лошадь становится напористее, потому что уступки её к этому поощряют. Пользуясь этим способом, никогда не станешь хозяином. К тому же моей натуре противно ласкать лошадь, когда она делает плохо, потому что она неизбежно примет эти ласки за одобрение. Лаская лошадь в надежде, что ласки заставят её уступить, приходишь к послушанию, которое зависит от её каприза. Если в один день она хорошо настроена, она уступит. На следующий день будет наоборот. К тому же она уступает по-своему, дуясь, она вялая и унылая, а это противоположность хорошей верховой езды, идеал которой — «как можно больше блеска при безусловном послушании».

При всяком беспорядке или непослушании со стороны лошади кажется, будто я ещё сильнее толкаю её к беспорядку. На деле всё наоборот. Что бы ни делала лошадь, я посылаю её вперёд и в руку. Если в этом движении вперёд она пытается усилить беспорядок, козля, бросаясь в сторону, делая поворот кругом и т. д., я соответственно усиливаю атаки шпорами. Точно так же я расстраиваю её уловки, потому что, имея посыл, неизбежно имею лошадь и на руке. Этот урок служит двум целям: во-первых, он не даёт лошади сопротивляться так, как ей хотелось бы, во-вторых, это успех, поскольку лошадь посылают вперёд и в руку. Наконец — что ценно, — борьба неизбежно оказывается короткой, поскольку животное держат в движении. Пяти минут хорошего галопа достаточно, чтобы овладеть лошадью. Два часа сопротивлений на месте дают противоположный результат.

Здесь, на земле, во всём одно и то же: часто приходится внести беспорядок, чтобы восстановить порядок. Во время революции стремятся бросить одни массы против других — это способ снова навести порядок.

Конечно, моя система верховой езды утомительнее, потому что приходится тратить много сил. Но зато, когда я своими атаками шпорой привёл лошадь к спокойствию, я достигаю того идеала верховой езды, который состоит в спокойном нраве при большой физической энергии.

Если же ласкать лошадь в момент беспорядка, приходишь к противоположному: нрав лошади ускользает от вас, у вас нет над ней никакой власти. Физически она движется вяло, как ей вздумается, словно нехотя. Не решаешься сообщить ей необходимую физическую энергию именно потому, что боишься раздражить её нрав.

Каждая борьба должна приносить пользу на будущее. Не надо воображать, что слово «борьба» подразумевает побои. Здесь борются ради успехов точно так же, как приходится бороться в фехтовании, музыке, живописи и т. д. Величайшее удовлетворение, какое дано испытать человеку, — в опасности, на которую идёшь добровольно ради исполнения долга. Что до меня, признаюсь, моё величайшее удовольствие — атаковать лошадь шпорой в самый разгар сопротивления, потому что не знаешь, что из этого выйдет. Это всегда новое и неизвестное, ведь с каждой лошадью всё по-другому. Всадник, который никогда не атаковал при сопротивлении, не знает счастья.

Борьба — это лишь череда противодействий и перемещений веса. Лошадь несёт голову и шею низко и потому тяжела в руке. Шею и голову поднимают трензельным поводом, а мундштучным стараются поставить голову вертикально. Поступая так, просто перемещают вес, перенося на поясницу излишек, который лежал на плечах. В этой работе нужно держать шенкеля плотно к лошади, чтобы этот вес не ушёл дальше поясницы и не перешёл на зад.

Если лошадь не раскрывается на рыси или не идёт вперёд, значит, её вес слишком на заду. Здесь уже шенкеля всадника должны перенести вес вперёд, а руки, в свою очередь, — не дать ему упасть на плечи. Ради перемещения веса всегда идёт борьба.

Если лошадь не слишком придерживается и толчка шенкелями достаточно, чтобы послать её вперёд, вес переходит плавно, и лошадь остаётся почти в горизонтальном равновесии. Но если она, напротив, отказывается идти вперёд и шенкеля бессильны вызвать нужное движение, приходится прибегать к шпорам и хлысту, а иногда и к шамбриеру. В этом последнем случае лошадь трогается резко и бросает, вернее, её заставляют резко бросить слишком много веса вперёд. Тогда она оказывается в положении первого случая (голова и шея низко). Конечно, лучше иметь вес на переду, чем на заду: так хотя бы можно двигаться вперёд. Но у зелёной лошади вес слишком резко переходит с одного конца на другой. Борьба рук и шенкелей с этим весом непрерывна, а цель — окончательно удержать его на спине и пояснице, чтобы всадник мог по своей воле переносить его вперёд для быстрых аллюров и назад для медленных.

Если действовать больше руками, чем шенкелями, слишком много веса уходит назад. Если наоборот — слишком много веса окажется впереди. Итак, это непрерывная борьба за последовательные перемещения веса.

Если лошадь на ходу клонится на одну сторону (предположим, что она наваливается вправо), это доказывает, что на этой стороне слишком много веса: нужно действовать правым трензельным поводом и правым шенкелем, чтобы оттеснить вес влево. Так же и с лошадью, которая хочет галопировать только с одной ноги.

4 декабря. — Уже несколько дней у нас были трудности со сменами ноги через два темпа. Мне пришлось заканчивать уроки этих упражнений, применяя ту же систему, то есть лаская, когда Povero делал хорошо и спокойно, и атакуя шпорой, когда он проявлял неохоту или слушался вяло.

Мы добились очень хорошего исполнения на обе руки, пока оставались у стены. Но когда я уходил от стены, чтобы потребовать те же смены на средней линии, прежние трудности возникали снова, и мне пришлось на средней линии заново проделать работу, которую я уже выполнил по стене. Однако трудности были меньше, потому что конь продвинулся в своих знаниях, и это делало его послушнее. Он легче схватывал мои намерения и больше доверял мне.

Чтобы лошадь поняла свою ошибку, чаще всего достаточно трёх-четырёх уроков подряд, особенно если была борьба, но при условии, что урок заканчивается на послушании, которого добилась эта борьба, и что на этих уроках не требуют других упражнений. Можно спокойно повторять одно и то же несколько раз: лошадь от этого не запутается. Но не нужно требовать ничего другого, если первая борьба была долгой: это было бы слишком много для сил и ума животного.

Многие берейторы думают обратное и хотят «воспользоваться усталостью», воображая, что она помешает лошади сопротивляться. Но заметьте: именно тогда и наступает момент, когда лошадь становится хозяином, противопоставляя силу инерции, порождённую усталостью. Эта сила инерции в ней заложена, но лошадь не знает, как ею пользоваться. Вы только что показали ей, как это делается, и всё пропало, если доводить животное до инертности усталостью или дурным обращением. Как только она поймёт, что этим сопротивлением становится хозяином, она всегда будет к нему прибегать.

8-го. — В те несколько дней, когда мне пришлось бороться, чтобы получить смены ноги через два темпа, я должен был не давать Povero менять ногу в темп, чтобы он не путал смены. Так мне удалось закрепить смены через два темпа на средней линии и на поворотах.

Я возобновил и смены ноги в темп. Возникла довольно долгая путаница, которой я, впрочем, ожидал. Несколько дней я не давал Povero менять ногу в темп, потому что он опережал мои требования и пытался менять ногу по собственному почину. Легко понять, что он удивился, когда я теперь потребовал от него как раз то, что запрещал. Мне пришлось так поступать, чтобы окончательно наладить смены через два темпа. Я прекрасно понимал, что требовать сегодня то, что вчера запрещал, неизбежно должно запутать мозги бедного коня. Но каким другим способом я мог помешать ему и дальше путать и смешивать смены через два темпа со сменами в темп?

Нужно следить за тем, чтобы несколько дней подряд продолжать одни и те же требования. Если сегодня требовать один элемент, а завтра другой, лошадь неизбежно будет их путать. Совершенно необходимо закрепить смены через два темпа, прежде чем браться за смены в темп. Несмотря на все эти предосторожности, лошадь какое-то время путает и смешивает их. В таком случае нужно несколько дней подряд давать урок тех смен, которые она выполняет плохо, но только их.

11-го. — Через три дня Povero меня понял. Мы снова стали делать две смены в темп. Мы их уже делали, но мне пришлось от них отказаться, чтобы закрепить смены через два темпа. Так что для него это было почти новое.

13-го. — Я решил пойти дальше и попробовать получить третью смену ноги. Povero очень удивился, что я не останавливаю его после второй, как обычно. Он привык к ласке и остановке после двух смен. Но нужно же было продвигаться, а это всегда влечёт за собой подобие борьбы.

Его замедление, происходившее от того, что он придерживал силы, ставило под угрозу посыл, и тогда он не мог менять ногу на лёгких средствах управления. Хотя я знал это заранее, я всё же начал как проситель, то есть с очень лёгкими средствами управления. Я хотел избежать всякой неожиданности и прежде всего не испугать коня своим новым требованием. Усилить средства управления всегда успеется. Так я, впрочем, и сделал, после того как Povero дважды подряд пропустил третью смену. На более энергичных средствах управления он сменил ногу, но раздражился, заторопился и растянулся.

Именно этого и нужно избегать любой ценой, потому что, когда лошадь растягивается, скакательные суставы уходят от центра, отчего перёд становится тяжёлым, и в этом положении галоп быстрее, чем должен быть.

Есть только одно средство исправить это, если хочешь оставаться верным истине: посылать вперёд, энергично действуя шенкелями, пока скакательные суставы не вернутся под центр. Когда они туда возвращаются, это сразу чувствуешь по подъёму шеи и внезапной лёгкости переда.

Тотчас нужно приласкать и перевести в шаг, бросив поводья. Это позволяет лошади отдышаться, если ей это нужно, и осознать, что сейчас произошло. После отдыха в две-три минуты начинают снова.

Когда лошадь растягивается, можно применять ещё два средства, но это ошибка. Первое — ласка. Она хорошо успокаивает лошадь, и та замедляется или останавливается, но ничто в этой ласке не говорит её уму и не указывает ей, что скакательные суставы должны оставаться под центром. Второе средство, которое я всегда видел в ходу и которым сам годами пользовался по неопытности, — резко остановить и осадить. Рассмотрим результаты. Такая резкая остановка может, конечно, дать лошади понять, что, когда она хочет идти слишком быстро, у вас есть средство ей помешать, но, поступая так, ей портят рот. Если за одно утро приходится часто прибегать к этому средству, рот станет настолько нечувствительным, что неизвестно, удастся ли вообще остановить лошадь.

Нет ничего хуже, чем действовать силой на рот лошади: это верный способ заставить её ломить вперёд и понести. После таких грубых уроков лошади нужен месяц или полтора отдыха, чтобы рот вернулся в нормальное состояние, если только нанесённые раны из тех, что заживают, а так бывает не всегда.

Осаживание ещё нелепее, это бессмыслица. Осаживая, отбрасываешь скакательные суставы назад и словно говоришь лошади, что именно в эту сторону они и должны направляться.

В обоих случаях ничто не указывает лошади, что она должна подводить скакательные суставы под центр и что всё зло — от недостатка смелости в заду.

Лошадь всегда стремится растянуться, потому что так она облегчает себе зад. В этом положении скакательные суставы только толкают и не несут своей доли массы. Момент, когда скакательные суставы уходят от центра, совпадает с опусканием шеи и потерей лёгкости переда. Опоры подламываются, и здание рушится.

Но вернёмся к уроку. Я дал коню отдохнуть, сделав несколько кругов по манежу шагом, затем снова взялся за смены ноги. Момент, когда он попытался взять слишком сильную опору на руку, показал мне, что скакательные суставы уходят. Я тотчас послал его вперёд изо всех сил шенкелями, а шпора вмешивалась, лишь если шенкеля были бессильны вернуть скакательные суставы. Я держал Povero на галопе, стараясь собрать его и оставляя на той ноге, на которой почувствовалась опора на руку. Я повторял то же самое всякий раз, когда он слишком опирался на руку. Так я яснее говорил его уму и давал понять, в чём ошибка.

Увидев, как я так работаю, один из моих хороших учеников сказал мне: «Вы решили задачу — иметь школьных лошадей, всегда находящихся в посыле».

Останавливая или осаживая, указываешь лошадям путь к зажатости сзади. Потом они начинают бояться руки: их голова, постоянно в движении, это доказывает.

Когда лошадь несёт голову спокойно и не пытается уйти из руки, это доказывает искусство и мягкость руки берейтора, а также то, что лошадь ей доверяет. Я говорю, разумеется, о лошади, на которой уже некоторое время ездит один и тот же берейтор. Под жёсткой или грубой рукой лошадь не может держать голову спокойно.

Наконец я добился от коня четырёх смен ноги в темп. Я поскорее соскочил на землю и осыпал его ласками.

15-го. — Подведём итоги того, что получено до сих пор:

Движения в два следа на школьной рыси не оставляли желать лучшего. Естественная рысь, укороченная, средняя или с полным размахом, была высокой, красивой и лёгкой. Змейка на собранной рыси была вполне удовлетворительной, хотя слева направо получалась легче, чем справа налево. Пассаж был правильным и гибким на прямых, но в два следа — ещё недостаточно. Галоп был превосходен с обеих ног, лёгок во всех движениях. Движения в два следа и пируэты были безупречны. Смены ноги очень продвинулись, а собранный галоп, подготавливающий галоп назад, подавал хорошие надежды. Вытягивания были превосходны, и я получил начало испанской рыси.

Посмотрим теперь, сколько времени мне понадобилось, чтобы дойти до этого.

Я начал садиться на Povero около конца августа 1893 года, а теперь был почти конец 1894-го. На вид я работал этого коня шестнадцать месяцев, но, если вычесть поездки и болезни, срок заметно сократится.

С 20 июля 1893 года по конец декабря 1894-го я давал представления в разных городах Франции, Бельгии, Германии и Швейцарии. Я совершил одиннадцать поездок. Если считать потерю восьми дней работы на поездку, это уже одиннадцать недель. Конь дважды переболел мытом, что не давало ему работать шесть недель, затем инфлюэнцей, которая длилась два месяца. Вот уже полгода, которые надо вычесть. Значит, я работал Povero всего десять месяцев. Но эта работа, то и дело прерываемая, шла ему далеко не так впрок, как работа последовательная.

После каждой поездки требовалось несколько дней, чтобы вернуть его туда, где он был перед отъездом. А после каждой болезни его можно было только проваживать, пока не вернутся силы. Всё это время шло на поддержание здоровья коня, но не служило продвижению. Считаю, что если у моего коня было семь месяцев работы ради продвижения, то это всё.

18-го. — Каждое утро мы выполняли одни и те же или почти те же упражнения, едва касаясь или вовсе не касаясь уже изученного, чтобы больше настаивать на сменах ноги в темп, а также на испанской рыси.

Последнюю я, впрочем, оставлял в стороне, чтобы больше настаивать на первых. В иные дни я мог работать над тем и другим, не утомляя коня: это были те дни, когда я не встречал трудностей в сменах ноги. Так как в этих случаях Povero оставался достаточно свежим, я мог продвигать его в испанской рыси.

Однако и здесь есть оттенок, который нужно соблюдать. Уроки, на которых я встречал сопротивление, заканчивались только на послушании. Если я не требовал ничего другого, то не потому, что конь слишком устал: до этого я никогда не доходил. А для того, чтобы избежать второй борьбы, которая неизбежно привела бы к усталости. Мне скажут: «Но вы могли прекратить, когда вам угодно». Ну нет! Раз борьба начата, нужно идти до конца и всегда избегать того, чтобы вторая борьба наслаивалась на первую: во-первых, потому что приходишь к усталости, а главное, потому что это путает ум лошади.

20-го. — Смены ноги шли легко, и я воспользовался этим, чтобы потребовать шесть, и Povero исполнил их прекрасно.

23-го. — Я пошёл дальше, так как уже несколько дней он легко исполнял шесть смен ноги. Но он уже привык останавливаться после шестой — доказательство того, что лошадь быстро входит в рутину, а этого как раз и нужно избегать. Он несколько раз подряд пропустил седьмую, оставаясь на левой ноге.

В таком случае нужно дать лошади понять ошибку, которую она только что совершила. В данном случае ошибка состояла в том, что он не менял ногу с левой на правую. Поэтому я поднял коня в галоп с правой ноги и потребовал только две смены, то есть на левую и обратно на правую. То же самое повторяют восемь-десять раз, атакуя шпорой, когда лошадь не возвращается на правую ногу. Сам я часто заканчиваю урок этим упражнением: это зависит от состояния здоровья моей лошади и от того, сколько длилась эта маленькая борьба. Так я и сделал с Povero. Поскольку он был бодр, я воспользовался этим, чтобы потребовать сначала четыре, затем шесть смен ноги в темп, всегда останавливая его на правой ноге и лаская после этого. Так я легко получил восемь.

Общее правило. — Когда лошадь делает восемь смен в темп, от неё можно получить их сколько угодно, но это верно лишь для лошадей, которые принимают эту работу хладнокровно. Напротив, с теми, что горячатся по мере того, как делают смены, их число неизбежно приходится уменьшать, пока лошадь не станет принимать их с известным спокойствием.

С Povero было бы безумием упорно добиваться большого числа смен. Впрочем, это было бы совершенно невозможно, и пришлось увеличивать их число постепенно.

Я не останавливал и не ласкал его, когда он горячился. Напротив, я держал его на галопе, причём на той ноге, на которой он горячился больше всего. Я останавливал и ласкал его, только когда он становился спокойным и лёгким.

Нравственно и физически велика была разница между тем, чтобы ласкать коня, пока он горячился, и тем, чтобы ласкать его, когда он был спокоен.

Нравственно — потому что он должен был принимать ласку за одобрение, а физически — потому что, будучи возбуждён, он слушался лишь наполовину.

Допустим, он уступил, горячась: тогда уступало одно лишь тело. Он был примерно в положении человека, который уступает только по принуждению, клянясь отомстить при первом удобном случае, тогда как, если бы он уступил, оставаясь спокойным, его нрав был бы заодно с телом, и тогда он уступил бы полностью и без задней мысли.

Наконец, ласкать лошадь, когда она делает плохо, — значит вести выездку шиворот-навыворот.

Povero доказал мне, что понимает меня: после трёх дней такой работы он сделал двенадцать смен в темп, оставаясь спокойным и лёгким. Конечно, я продвигался очень медленно. Но раз продвижение было почти каждый день, пусть самое малое, я был уверен, что достигну цели.

Работая над сменами ноги, я не забывал и остальную работу. В те дни, когда мне приходилось долго настаивать на чём-то одном, я поневоле требовал мало других упражнений, а иногда и вовсе ничего. Поэтому я старался оставлять на конец урока то упражнение, в котором предвидел наибольшее сопротивление. Урок очень редко длился час и никогда дольше, и из этого времени не меньше двадцати минут я ездил шагом.

24-го. — Собранный галоп, уже почти на месте, был далеко не одинаков с обеих ног. Так, на галопе с левой ноги передние ноги ставились хорошо, одна за другой, мягко, сохраняя между собой нужные расстояния. Но задние ноги ставились порой на одну линию и часто обе разом. Это был почти сорочий прыжок: во всяком случае, это была ошибка^[1]. Причина была в том, что левая задняя нога, которая должна была ставиться впереди своей пары, ещё не достигла нужной силы и гибкости, чтобы достаточно подводиться под центр и нести большую часть массы. Конь облегчал таким образом левую ногу, ставя её дальше назад, рядом с правой, отчего вес распределялся между ними.

Единственный способ дать коню понять ошибку, которую он совершал, и исправить её состоял в том, чтобы посылать его вперёд, захватывая чуть больше пространства, и тем заставить левую заднюю ногу отойти от правой задней, продвинувшись вперёд, и встать на землю впереди правой. Для этого нужно было оживить галоп, чтобы сделать зад смелее. Не путать «оживить» с «прибавить»!

Эта работа требует от всадника большой энергии обоих шенкелей, потому что вмешательство шпоры ничему не научило бы лошадь, которая совершает ошибку, сама того не зная. Оно было бы даже вредно, потому что внесло бы беспорядок раньше, чем бедное животное поймёт, чего от него хотят.

Когда позже лошадь поймёт, нужно будет пользоваться шпорами, чтобы подводить и особенно удерживать эту ногу под центром.

На том же собранном галопе с правой ноги было всё наоборот. Зад работал правильно, тогда как передние ноги ставились иногда на одну линию, а часто даже обе разом. Povero нырял передом, ноги оставались негнущимися, колени не сгибались при подъёме, и это было некрасиво.

Попробуйте-ка установить общие правила выездки, когда у одной лошади в одном и том же элементе столько различий! Видно, что на укороченном галопе с левой ноги грешил зад, а на галопе с правой — перёд. Вот такие трудности и заставляют любить верховую езду^[1].

Чтобы исправить галоп с правой ноги, я применил то же средство — посылал вперёд, чтобы заставить правую переднюю ногу ставиться впереди левой.

26-го. — Я начал учить Povero галопу на трёх ногах с правой ноги. Поскольку до сих пор мой конь учился поднимать, вытягивать и ставить одну ногу за другой, это упражнение, совершенно противоположное, удивило его и прежде всего сбило с толку. Он совсем не понимал, чего я хочу, и я действовал осторожно, скорее как проситель, чем как хозяин.

Очень трудно дать лошади понять, что то, чему её долго учили, не считается и даже больше не будет допускаться. Я говорю здесь об испанской рыси, от которой совершенно необходимо отказаться на время обучения галопу на трёх ногах. Ведь лошадь учили вытягивать одну ногу сразу за другой, и если какая-то нога запаздывала или не вытягивалась сразу, приходилось прибегать к шпоре, чтобы заставить её слушаться. Наконец, после периода колебаний и борьбы, лошадь в конце концов поняла и подчинилась. А тут ей говорят: «Нет, это уже не то, отныне ты будешь вытягивать только правую, а левая должна оставаться на земле, чтобы нести вес переда. Правая же должна оставаться вытянутой всё время движения. Если ты вытянешь левую, мне придётся тебе помешать».

Очевидно, лошадь не стала бы пытаться вытянуть левую, если бы от неё не требовали идти вперёд, но это движение необходимо, чтобы она не привыкла останавливаться сразу после вытягивания правой.

Именно в такой путанице и рождаются сопротивления, хотя у животного нет ни малейшего желания сопротивляться. Именно в таких случаях и нужно проявлять неистощимое терпение, и это качество я могу за собой признать. Хотя в обычной жизни я очень нервен и нетерпелив, я умею быть ангельски терпеливым, когда того требуют обстоятельства. Скажу больше: я настолько сливаюсь со своим учеником, что чувствую всё, что в нём происходит, и, поскольку это терпение — само условие работы, мне вовсе не нужно себя к нему принуждать.

Когда лошадь сопротивляется, потому что не понимает, это доказывает, что берейтор исчерпал своё умение и не нашёл способа говорить с умом животного. Если её приласкать, она примет ласку за одобрение и будет в этом логична, ведь её всегда ласкали, чтобы дать понять, что она делает хорошо. Значит, так поступать неправильно, и в следующий раз, когда от неё потребуют того же, она поспешит повторить то же сопротивление, думая, что заслуживает ласки.

Если же наказать её, это ещё неправильнее, ведь вы не сумели дать ей понять, чего хотите, а побои ничему не могут её научить.

По-моему, в верховой езде всегда есть лазейка: нужно только её найти.

Вот два случая, которые, надеюсь, мне позволят привести в подтверждение.

Герцог де Ла Тремуй однажды пришёл ко мне и сказал:

— Сделайте одолжение, господин Филлис, сядьте на одну из моих лошадей, которая играет со мной шутки. Ничего не понимаю в этом чёртовом коне: на охоте, на прогулке и везде он ведёт себя смирно, кроме тех случаев, когда надо переехать мост через речку на ипподроме Отёй. Тут он наотрез отказывается и сопротивляется так яростно, прыжками и «поворотами кругом», что вот уже две недели каждое утро выбивает меня из седла на одном и том же месте.

Герцог добавил:

— Вы знаете, нас не пугает лишняя шишка. Несколько моих друзей пробовали провести этого коня через знаменитый мост, но им повезло не больше, чем мне.

Встречу назначили на следующий день у особняка герцога на улице Варенн. Разумеется, друзья г-на де Ла Тремуя тоже были в кавалькаде.

Едва сев в седло, я взял коня между руками и шенкелями и тотчас почувствовал причины его сопротивления. Он придерживался, как только прикладывали шенкеля, и шёл вперёд лишь при условии, что голова и шея у него совершенно свободны.

По дороге от особняка до авеню дю Буа я не мог как следует прощупать коня из-за грунта. Но, оказавшись там, я сразу начал борьбу. Для меня задача стояла так: конь придерживался в пути, чтобы сберечь всю энергию к моменту сопротивления, — нужно было разрушить его план сражения. «Уверяю тебя, дружок, — думал я про себя, — что, когда ты сейчас доберёшься до того места, где выкидываешь свои фокусы, тебе не захочется сопротивляться!»

Я тотчас привёл свой замысел в исполнение. Убедившись, что конь не идёт вперёд от давления шенкелей, я очень резко атаковал его шпорами и стеком.

Он, конечно, попробовал прыгать на месте и сделать «поворот кругом». Но атака была слишком резкой: он не успел сориентироваться. Я пустил его карьером до въезда в Булонский лес, затем вернулся шагом навстречу г-ну де Ла Тремую и его друзьям. Герцог сказал мне:

— Но, господин Филлис, ведь не здесь конь обычно сопротивляется. Это там!

Я ответил, что конь и не сопротивлялся, а это я, напротив, заставил его отдаться движению.

Не доезжая до моста, я четыре раза проделал тот же манёвр, каждый раз атакуя менее резко и пуская его на всё более короткие расстояния. Подъехав к мосту, я обошёлся одним давлением шенкелей, чтобы послать коня вперёд и держать его прямо. Признаюсь, давление это было мощным и способным держать коня в повиновении, но оно не возымело бы никакого действия, если бы я перед тем не атаковал животное шпорами.

Он прошёл по мосту не шелохнувшись, но весь побелел от пены. И герцог воскликнул:

— Я целыми днями охотился на этом коне и ни разу не мог заставить его вспотеть, а Филлис взмылил его, держа шагом!

Я провёл коня по мосту туда и обратно, теперь уже на совсем распущенных поводьях, крепко лаская его повсюду. Тогда герцог сказал мне:

— Посмотрим, пройдёт ли он со мной?

Я ответил:

— Нет, если вы сядете на него здесь. Да, если сядете в другом месте.

Все думали, что я шучу. Ничуть. Нужно было, чтобы герцог сделал так же, как сделал я.

Подальше мы поменялись лошадьми, и я убедил герцога посылать своего коня (на котором я только что ездил) вперёд, на руку, даже пуская в ход шпоры, если понадобится.

Когда я увидел, что конь опирается на трензель, я был уверен в его послушании, и мы вернулись к мосту, который животное прошло спокойно.

Этот конь не имел никакого порока: он был скорее добродушен. Только он был, как говорим мы на своём ремесленном языке, «в пустоте», то есть не хотел вступать в контакт с рукой. И тогда помешать «поворотам кругом» было невозможно. Оставалось только одно: посылать его вперёд, пока он не возьмёт опору на трензель.

Баронесса Альфонс де Ротшильд купила в Англии рыжую чистокровную кобылу, которая восхитительно рысила. Она заплатила за неё 15 000 франков. Лошадь стоила этих денег — своими аллюрами, красотой и смелостью. Особенно замечательна была её рысь: высокая, быстрая, лёгкая и изящная. Три года она радовала хозяйку, и вдруг лошадь не смогла или не захотела больше рысить вовсе.

Все берейторы столицы — и мужчины, и даже женщины — пытались снова поставить её на рысь, но безрезультатно. Тогда обратились к ветеринарам, которые заключили, что у неё болезнь почек. Г-н де Ла Тремуй пришёл рассказать мне об этом и сказал:

— Только вы можете нас выручить. Мы не хотим приговорить лошадь, не узнав вашего мнения.

Мы тотчас отправились вместе на улицу Марбёф, где тогда находились конюшни г-жи Альфонс де Ротшильд. Я велел вывести кобылу во двор неосёдланной. Хорошенько осмотрев её и убедившись «щипком», что поясница у неё гибкая, я велел её оседлать и привести на Кур-ля-Рен.

Сев в седло, я сразу пустил кобылу прибавленным шагом. Она охотно отдалась движению, и я получил доказательство, что она не испытывает никакой боли. Затем я хотел перевести её в рысь — совершенно невозможно! Но мне всё стало ясно. Тогда я пустил её карьером метров на 500–600, затем вернулся тем же аллюром. Когда я проезжал мимо, герцог крикнул мне:

— Но нам нужна рысь!

— Мне тоже! — ответил я на скаку.

Я прогнал кобылу карьером около 1800 или 2000 метров тремя отрезками, всё время то атакуя её шпорой, то лаская. Я атаковал, чтобы лошадь шла вперёд, и ласкал, чтобы наградить её за движение.

На четвёртом отрезке, когда вес перешёл вперёд и кобыла вновь обрела былое равновесие, она пошла широкой рысью — своими прежними великолепными аллюрами.

Баронесса де Ротшильд села на свою кобылу на следующий день и ездила на ней годами, и лошадь больше не возвращалась к прежнему недостатку.

Едва сев в седло, я понял, что мешало кобыле рысить. Всё лето на ней ездил грум ростом с сапог, и его шпоры, доходя лишь до середины рёбер, приятно щекотали животное. Кобыла стала переходить в короткий галоп, садясь назад, а потом этот недостаток превратился в привычку, которую почти невозможно было исправить.

Единственным средством было пустить лошадь карьером, чтобы выгнать вес вперёд. Но если бы кобыла пошла этим аллюром по своей воле, вес за одно занятие не перешёл бы вперёд в достаточной мере. Поэтому мне пришлось энергично атаковать шпорами на широком галопе, ведь животное не выходило на руку. А пока лошадь не способна выносить ни малейшего контакта с рукой, налицо придерживание или зажатость сзади.

Мои шпоры дали кобыле посыл, которого ей недоставало, и, признаюсь, на конце моей шпоры выступила капля крови. Но на большую беду — сильное средство!

В случае, о котором идёт речь, преодолеть зажатость сзади может только резкая и энергичная атака шпорой. Очевидно, впрочем, что, пользуясь менее энергичными средствами управления, я мог бы прийти к тому же результату, если бы потратил на это нужное время. Но я человек порыва и люблю немедленные решения. К тому же во всех подобных испытаниях всегда остаётся сомнение: я хорошо чувствовал, что выиграю сражение, но это ещё нужно было доказать.

Я ценю такого рода испытания больше, чем выездку хорошей школьной лошади. Испытываешь большое удовлетворение, обнаружив то, чего не увидели другие. Чтобы прийти к такой тонкости восприятия, условие sine quâ non — послать лошадь на руку, в сбор.

Итак, чтобы вернуться к галопу на трёх ногах без сопротивлений, вот как я поступаю.

Я поднимаю лошадь в галоп с правой ноги, затем останавливаю и заставляю её вытянуть правую переднюю. Сделав это, ласкаю, но, как только правая касается земли, лошадь хочет вытянуть левую: это и нужно предотвратить. Этого легко добиться, отдав всё и посылая вперёд в галоп, но всегда с правой ноги, и одновременно лаская.

Конечно, до галопа на трёх ногах было ещё далеко, но, начиная так, я избегал борьбы и усталости и был уверен, что достигну цели, потому что говорил с лошадью на языке, который она понимала.

Я продолжал эту работу — подъёмы в галоп с правой ноги, короткие остановки и вытягивание правой ноги, — пока всё это не стало даваться легко. Ведь в самом начале остановки поневоле были долгими, потому что лошадь вытягивала ногу не сразу; но по мере того как вытягивания получались быстрее, я настолько же сокращал остановки.

Затем я стал делать только полуостановки, а через некоторое время отказался и от них, добиваясь вытягивания в тот момент, когда замедлял галоп.

Когда лошадь научилась вытягивать ногу при замедлении галопа, достаточно удержать её в этом положении, с известной энергией действуя шенкелями, чтобы получить один скачок галопа на трёх ногах. Тут же нужно остановить, щедро наласкать и какое-то время довольствоваться одним скачком.

Смены ног в темп и через два темпа были хорошо закреплены, пока мы держались у стены, и, идя вдоль неё, я мог продолжать эту работу сколько мне было угодно. Povero больше не раздражался.

Когда же я хотел получить эти смены ног на поворотах или на средней линии, всё путалось. Povero раздражался уже не так сильно и не так часто, как прежде, и больше не пытался удрать. Он опережал мои требования, и, если бы я ему это позволил, вскоре всё превратилось бы в рутину. Чтобы дать ему понять, что он не должен проявлять инициативу, я обманывал его, делая вместо смен ног вольты и через манеж. Всякий раз, когда он пытался сменить ногу сам, я заставлял его оставаться на той же ноге, при необходимости пуская в ход шпору.

Когда я, например, поворачивал направо, идя галопом с этой ноги, и он пытался сменить ногу, мне достаточно было энергичнее дать почувствовать левый шенкель, чтобы удержать его на правой ноге. Я продолжал эти упражнения, пока он не перестал пытаться менять ногу сам. Иногда хватает трёх-четырёх упражнений, иногда нужно больше. Но, когда порядок восстановлен, на этом нельзя остановиться: нужно двигаться дальше, а для этого — начинать снова.

Когда я снова стал делать смены ног вдали от стены, лошадь удивилась, ведь я только что не давал ей их делать. Должно быть, она сказала себе: «Мой хозяин сам не знает, чего хочет. Когда я хочу сменить ногу, он не хочет, а когда я не пытаюсь сменить, он меня заставляет».

Если лошадь так рассуждала, она была права. Только она не понимала, что должна ждать моих приказаний.

Когда я снова потребовал первую смену ноги, поворачивая направо, Povero напрягся. Продолжать я больше не мог. Пришлось поддерживать галоп, посылая лошадь в руку, затем начинать снова, и так далее.

Возможны были два объяснения. Первое: Povero, недостаточно уступая моему правому шенкелю, не менял ногу и оставался на правой. Вернуть его направо я не мог, раз он там и остался. Второе: Povero, слишком уступая моему правому шенкелю, выполняя смену, слишком бросался влево. В обоих случаях равновесие нарушалось.

В первом случае я оказывался в положении галопа с левой ноги, тогда как моя лошадь оставалась в положении галопа с правой, — значит, между нами был разлад. Во втором случае лошадь, бросившись слишком влево, теряла посыл. У меня не оставалось даже направления, потому что мы сходили с прямой, по которой я хотел пройти.

Приходилось начинать снова, пока первая смена ноги не была выполнена хорошо.

Есть такие, кто не обращает на это внимания и всё равно продолжает. Посмотрим, к чему это ведёт. Во-первых, ничто не предупреждает лошадь, что она сделала плохо, и это молчание она должна принять за одобрение. Во-вторых, чтобы иметь возможность продолжать, пришлось бы действовать шпорами с силой — и даже с жестокостью, — а это бросало бы круп вправо и влево, заставляя лошадь делать большие броски в сторону. Это очень некрасиво, и отныне с точки зрения хорошей езды всё потеряно: броски в сторону погасили посыл, а без посыла не может быть ни направления, ни лёгкости, ни постановки.

Как только лошадь приобрела эту дурную привычку, искоренить её и подвести скакательные суставы под центр, где отпечатки задних ног должны находиться на одной прямой с передними, уже невозможно. Лошадь этим пользуется, потому что так она естественным образом разгружает свой зад, который остаётся высоким или идёт криво. Она вольна делать с ним что хочет, раз его нельзя поставить туда, где он должен быть: на одну прямую. Высокий зад означает низкий перёд, и лошадь тогда поневоле зарывается передом на галопе.

Главное же в том, что, когда посыл подорван, положение лошади меняется: она может вытянуться, давить на руку или броситься в сторону. Не только становится невозможно добиться от неё смен ног, но ею, можно сказать, уже и не управляешь. Если нет посыла, не может быть направления, потому что посыл может существовать только тогда, когда зад работает по прямой. Если заставлять лошадь бросать зад вправо и влево, её зажимают сзади, и шпора, главное средство посыла, сама разрушает посыл, потому что ею неправильно пользовались. Ведь если правая шпора заставила лошадь бросить зад влево, приходится применять силу левой шпорой, чтобы она бросила зад обратно вправо. В таких обстоятельствах вялая лошадь останавливается. Если же лошадь энергичная, она проламывает тот или другой шенкель, резко бросаясь в сторону. Поэтому нужно уметь всем пожертвовать ради сохранения прямой. Только она даёт посыл, который позволяет хорошо выполнить движение. Не всегда нужно действовать обеими шпорами одновременно, но обоими шенкелями — всегда.

Средство только одно! Начинать эту первую смену ноги снова — двадцать, тридцать, пятьдесят раз, если нужно: никогда не следует пытаться сделать вторую, пока первая не удовлетворила полностью.

Если бы на поворотах я требовал от лошади только смен ног либо в темп, либо через два темпа, она поняла бы легче, но я хотел распоряжаться ими по своему усмотрению — то в темп, то через два темпа, — и это-то её и сбивало.

Иногда она ожидала, что я потребую их через два темпа, иногда воображала, что я хочу их в темп, и готовилась соответственно. А на деле я хотел, чтобы она не готовилась ни к тем, ни к другим. Ни за что на свете я не желал такой рутины. Во-первых, никогда не знаешь наверняка, что получится. Во-вторых, слишком зависишь от лошади и слишком мало — от самого себя.

Если бы я хотел делать смены ног в темп или через два темпа, а лошадь готовилась бы выполнять их на каждом втором скачке, когда я хотел бы их на каждом скачке, мы не могли бы прийти к согласию. В обратном случае неразбериха была бы та же. Единственно хорошая езда — приучить лошадь ждать требований своего хозяина, чтобы им подчиниться. Чтобы избежать всякой рутины, не следует выполнять работу в неизменном порядке и делать смены ног или повороты в одних и тех же местах.

Выезженная лошадь всегда должна быть готова повернуть, где захотят, и сменить ногу в любой момент. Она никогда не должна проявлять инициативу. Она должна ждать приказаний хозяина, которые передаются ей средствами управления (шенкелями и руками).

Если она проявляет инициативу, всадник должен не наказывать её, а лишить возможности повторить. Предположим, я отхожу от стены галопом с правой ноги; лошадь, полагая, что я сейчас потребую смену ноги, опережает это требование и пытается сменить ногу сама. Если в этот момент энергично удержать левую шпору, она заставит лошадь остаться на правой ноге. По правде говоря, это не наказание, но этого достаточно, чтобы лошадь поняла: инициатива ей запрещена.

Что до меня, я не терплю ни привычек, ни рутины. Впрочем, работа моих лошадей всегда слишком сложна, чтобы допустить что-либо подобное. Если бы я терпел хоть малейшую рутину, вся работа оказалась бы под угрозой.

Если уж говорить о сменах ног, то, пересекая манеж, я иногда делаю только одну смену ноги. В другой раз — три на каждом втором скачке, или три на каждом скачке, или ни одной. Я смешиваю все эти смены, заставляя лошадь оставаться на той ноге, на какой я хочу, — это единственный способ приучить её ждать моих приказаний. Если бы я оставил хоть малейшее место рутине, всё бы запуталось.

Чтобы не дать лошади сменить ногу раньше требования, есть очень простое средство. Это — преувеличить положение галопа, поставив лошадь криво. Когда зад выступает в ту сторону, с ноги которой лошадь галопирует, ей и в голову не приходит сменить ногу. Впрочем, это было бы для неё невозможно. ЭТО ЛЕКАРСТВО ХУЖЕ БОЛЕЗНИ. К несчастью, многие берейторы им пользуются. Вначале оно как будто облегчает работу, и именно эта лёгкость заставляет их упорствовать в своей ошибке.

Занося зад вправо на галопе с правой ноги и влево на галопе с левой, первый попавшийся «мясник» может изобразить подобие езды. Он может даже изобразить подобие смен ног — мы называем их «перекидками», — которые не имеют ничего общего с хорошей ездой. Всякому понятно, что такие смены ног не могут быть правильными. То меняет ногу зад раньше переда, то наоборот. Чаще всего обе задние ноги остаются вместе справа и слева. В этом случае лошадь бросает круп вправо и влево, но ногу не меняет.

Чем прямее держат лошадь, тем она готовее сменить ногу. Чем больше её выпрямляют, тем ближе к абсолютному послушанию. Именно поэтому лошадь часто опережает приказания.

Но какая разница между сменами ног у лошади, которую держат прямо, и тем же движением у лошади, которую посылают криво! У первой движутся одни ноги, корпус остаётся неподвижным, голова и шея хорошо поставлены: это гармония всего существа.

Посмотрим теперь на лошадь, которую приучили галопировать криво. Она меняет ногу только для того, чтобы удержаться и не упасть. Голову, шею и плечи тянут вправо, бросая зад влево, и vice versa. Правильная постановка головы и шеи становится невозможной, потому что, сойдя с прямой, убили посыл. При таких условиях можно работать всю жизнь, всё время идя назад. Только прямая позволяет двигаться вперёд, потому что она даёт посыл.

30 декабря. — Я снова взялся за испанскую рысь и тут встретил немало трудностей.

Povero хорошо вытягивал передние ноги одну за другой, энергично и высоко, но надо было учитывать, что во время вытягиваний у него оставалось три опоры. Чтобы заставить его пойти рысью вперёд, я должен был отучить его от привычки держать обе задние ноги на опоре одновременно. Поскольку испанская рысь, так же как обычная, двухтактная, по диагональным парам ног, нужно, чтобы одновременно с передней ногой ставилась только одна задняя — та, что образует с ней диагональ. Это довольно легко, если не быть слишком требовательным к высоте, на которую должны подниматься передние ноги, и к постановке головы и шеи.

Если хочешь посылать вперёд, не требуя большой высоты от передних ног и пренебрегая постановкой, диагональные удары становятся лёгкими, потому что приближаешься к обычной рыси. Только исполнение, понятое так, не блестяще и немного стоит. К тому же, если лошадь умеет делать пассаж, она почти неизбежно снова впадает в этот элемент, и уже не знаешь толком, что она делает.

Следует заметить, что на пассаже лошадь должна быть собрана как можно больше. Все четыре ноги должны подниматься и подгибаться, выигрывая как можно меньше пространства^[1]. На испанской рыси лошадь должна быть менее собрана, чтобы она могла выигрывать больше пространства. Она должна вытягивать передние ноги как можно выше и со всей энергией, какую ей способен передать всадник. Если не провести между этими двумя элементами резкой разницы, они смешиваются и теряют всякую ценность. Либо лошадь недостаточно собрана и её ноги сгибаются недостаточно, чтобы хорошо обозначить пассаж, либо передние ноги поднимаются и вытягиваются недостаточно, чтобы это была испанская рысь. Получается ублюдочный аллюр, нечто среднее, ни то ни другое вполне, а потому не имеющее названия в верховой езде.

С другой стороны, если требовать большой высоты при одинаковом вытягивании каждой передней ноги, копыто которой должно доходить до уровня основания плеча, тогда уже скакательные суставы перестают работать ритмично. Виной тому в этом случае — недостаток смелости в заду. Нужно энергично посылать вперёд шпорами, чтобы передать лошади достаточно энергии, — тогда она высоко вытягивает переднюю ногу и смело толкается задом. Этот элемент тогда правилен, каденцирован и изящен. Только большой посыл, рождённый смелостью зада, позволяет добиться постановки.

5 января 1895 г. — Я начал новый элемент: вытягивание ноги на каждом четвёртом шаге. Это может показаться очень простым и лёгким, и на деле так и есть, при условии, что лошади дают вытянуться после каждого вытягивания ноги и совсем потихоньку делать промежуточные шаги.

Именно так и надо начинать. И даже нужно довольствоваться тем, чтобы лошадь вытягивала ту ногу, какую хочешь, мгновенно и без колебаний. Было очевидно, что у Povero промежуточные шаги поначалу не могли быть правильными. Часто он делал их два или три, а то и четыре или пять. Эти ошибки происходили главным образом от меня. Хотя я хорошо представлял себе это движение в голове, оно ещё не перешло у меня в рефлексы — отсюда некоторая нерешительность с моей стороны.

РИСУНОК IV

POVERO — ТРАВЕРС СЛЕВА НАПРАВО,

НА ПАССАЖЕ, В МОМЕНТ, КОГДА ПОДНИМАЕТСЯ ЛЕВАЯ ДИАГОНАЛЬ.

РИСУНОК V

POVERO — ПЛЕЧО ВНУТРЬ СПРАВА НАЛЕВО,

НА ПАССАЖЕ, В МОМЕНТ, КОГДА ПОДНИМАЕТСЯ ПРАВАЯ ДИАГОНАЛЬ.

Цель состояла в том, чтобы добиться трёх быстрых шагов — по возможности обычной рысью — и остановить в воздухе ногу, начинающую четвёртый шаг. Нельзя было, чтобы на четвёртом шаге нога коснулась земли. Насколько это трудно, я узнал позже.

Пока что я спешил выступить на своей лошади перед публикой и поэтому работал только над самым необходимым. Мне нужно было выстроить связную программу для представления. Поэтому я был вынужден на время оставить некоторые трудности, к которым вернулся позже, — галоп на месте и назад, галоп на трёх ногах с левой ноги, испанскую рысь в два темпа и т. д. Все эти элементы не были необходимы для дебюта: дело было в том, чтобы улучшить то, что Povero умел, чтобы быть уверенным во внезапном и лёгком исполнении с его стороны, а затем связать работу так, чтобы в ней не было толчков.

Во время выездки я взял за правило никогда не следовать порядку работы или, скорее, программе. Я работаю отрывками, дольше задерживаясь на упражнениях, которые ещё трудны, и едва касаясь тех, что лошадь делает легко.

Работа без перерывов заметно меняет лошадь, особенно её дыхание. Povero превосходно переносил работу. Он никогда не выказывал усталости, даже если урок был длиннее или тяжелее обычного. На следующий день я находил его таким же свежим, как если бы накануне он отдыхал. Это верное доказательство того, что я никогда не захожу слишком далеко.

8-го. — Мне пришлось дать ему серьёзный урок постановки и сбора. С некоторых пор я был вынужден позволять ему довольно сильно опираться на трензель, потому что смены ног на каждом скачке были слишком укорочены. Я посылал его вперёд с меньшей постановкой и большей опорой на трензель, чтобы побудить его удлинить скачки. Эта работа превосходна, но злоупотреблять ею нельзя, особенно с чистокровными, которые обычно только и ищут сильной точки опоры и вскоре начинают ею злоупотреблять.

Это мне прекрасно удалось, и смены ног стали длиннее. По той же причине они были менее торопливыми, лучше обозначенными и заметнее. Но через некоторое время лошадь стремится иметь ту же опору на всех аллюрах. Тогда нужно вернуться к совместным воздействиям, постановкам и сбору — на всех аллюрах и во всех элементах. Так я и сделал и решил продолжать несколько дней, пока Povero снова не станет совершенно лёгким.

Мне оставалось добиться смен ног на каждом скачке, таких же длинных и чётко обозначенных ногами, но при более собранном корпусе и почти без опоры на руку.

12-го. — Последние уроки постановки и сбора принесли плоды, как я и ожидал. За эти последние пять дней, работая только над сбором, моя лошадь стала лёгкой на всех аллюрах.

Когда приходится возвращаться к урокам сбора — а в ходе выездки это случается часто, — нужно уметь всем пожертвовать, чтобы получить сбор как можно более полным, и заниматься только этим положением сбора.

Начинать эти уроки следует с множества постановок в руках, затем, как только сел верхом, продолжают на шагу и на медленной, каденцированной рыси. Если лёгкость лошади и быстрота её послушания удовлетворяют, нужно переходить к более живым аллюрам — рыси, галопу или элементам высшей школы. Но при малейшем сопротивлении, при малейшей скованности нужно вернуться на короткую рысь и дольше держать лошадь в положении сбора.

Выездка начинается, продолжается и заканчивается постановками и сбором. Это единственная работа, которая сохраняет лошадь в хорошем положении лёгкости, равновесия и гибкости.

15-го. — Я продолжал требовать вытягивания ног на каждом четвёртом шаге. Если делать это потихоньку, это нетрудно и не имеет никакой ценности. Совсем иное дело, если хочешь, чтобы шаги между вытягиваниями были торопливыми. Если посылать лошадь вперёд шпорами, она продолжает вытягивать передние ноги, раз её научили вытягивать их при приближении шпоры, но тогда получается испанский шаг, а именно его и нужно избежать. С другой стороны, если не пользоваться шпорами, лошадь продвигается недостаточно быстро.

Что касается Povero, то, если бы я бросил его, позволив ему вытянуться, это облегчило бы ему движение вперёд. Было необходимо, чтобы он оставался замкнутым между руками и шенкелями, почти в сборе, чтобы я мог остановить ногу в тот момент, когда начинался четвёртый шаг.

В этой работе происходят очень резкие перемещения веса: сзади вперёд — чтобы шаги были торопливыми, и спереди назад — чтобы внезапно остановить ногу. Упражнение даётся легче, если преувеличивать эти перемещения веса, то есть резко бросать лошадь на перёд для шагов вперёд и так же резко отбрасывать её на скакательные суставы, чтобы удержать ногу в воздухе. Но тогда это уже не тонкая езда, и из-за резкости движений это не заслуживает названия высшей школы.

Нужно, чтобы лошадь посылали вперёд, не меняя положения её корпуса! Лошадь, не изменившая положения для шагов вперёд, остаётся в хорошем равновесии для остановки. Нужно, чтобы эти перемещения не были видны: чувствовать их должен только всадник. По всем этим причинам совершенно необходимо держать лошадь с высоко поднятыми головой и шеей и со скакательными суставами под центром.

Если бросить её, позволив вытянуться, чтобы она смелее шла вперёд, она уже не может находиться в положении, нужном для того, чтобы мгновенно остановить ногу в воздухе, словно от удара электрическим током. В этом случае у лошади слишком много веса на плечах, и если на четвёртом шаге нога касается земли, элемент теряет ценность.

Идеал — добиться трёх шагов рысью и вытягивания так, как я его описал.

17-го. — Испанская рысь Povero была красивой и блестящей лишь в течение шести-семи темпов, да и то мне приходилось пускать в ход шпоры. В эти последние дни, энергично действуя шпорами, я содрал ему немного шерсти. Чтобы не поранить его, я обернул шпоры кожей, но эти обмотанные шпоры недолго исполняли ту службу, на которую я рассчитывал. В первые дни лошадь, сохранив привычку к острым колёсикам и уважение к ним, довольно легко подчинялась обёрнутым шпорам. Затем мало-помалу она поняла, что, даже если слушается лишь наполовину, шпоры не причиняют ей особой боли: она стала слушаться вяло. А потом стало совершенно невозможно передать ей большую энергию шпорами без колёсиков.

Я всегда начинал уроки с обмотанными шпорами и, пока он смело на них отвечал, их не снимал. Как только он начинал придерживаться или собирался лишь с трудом, я снова надевал обычные шпоры с колёсиками. В конце концов он стал прекрасно различать оба случая и отлично знал, в чём дело, ещё до того, как почувствует шпору.

Например, я хотел испанской рыси и действовал обёрнутыми шпорами с силой и энергией. Povero подчинился, но не утруждая себя, без достаточного посыла от зада и без большого подъёма переда. Тогда, не слезая с лошади, я сменил шпоры. Как только я поставил лошадь в положение испанской рыси, ещё прежде, чем мне понадобилось действовать шпорами, она пошла с увлечением, смелая в заду, выбрасывая передние ноги как можно выше.

Это лишний раз доказывает, что хорошего обращения и мягкости недостаточно, чтобы передать лошади нужную энергию и иметь её в своём распоряжении, когда хочешь. Лошадь всегда должна помнить, что у хозяина есть средства принудить её подчиниться его воле.

За полтора года, что Povero был у меня, он сильно вырос и хорошо развился. Особенно исключительно выделялись мускулы. Его шея, которая прежде была тонкой, как стебель, и настолько вялой, что с трудом держала голову, казавшуюся от этого ещё огромнее, теперь стала округлой, полной, длинной и сильной, хорошо выходящей из холки и, главное, мощно омускуленной. Он легко понёс бы всадника на шее. Этим улучшением он был обязан гимнастике и подъёму шеи при постановке со сгибом в затылке, которая позволяла сделать всю шею твёрдой от ушей до холки. Холка стала хорошо выраженной. Если, когда лошадь стояла, крестец казался выше холки, то потому, что природа создала Povero более высоким сзади, чем спереди, но благодаря выездке, подведшей скакательные суставы под центр при большом посыле, перёд поднялся. Поясница была длинной и плохо связанной, изменить тут ничего было нельзя, но я исправил это работой, которая нарастила на ней мускулы, укрепила её и позволила ей энергично работать^[1]. Кроме того, во время работы поясницу поддерживали подведённые под центр скакательные суставы, и это избавляло её от всякой усталости.

Легко понять, что чем дальше скакательные суставы подходят под центр, тем короче и сильнее становится поясница. Значит, при длинной пояснице чем дальше от центра останутся скакательные суставы, тем больше им придётся нести вес массы, тем больше они будут уставать и слабеть. Это разница между длинным стержнем и коротким.

РИСУНОК VI

POVERO В ПОКОЕ.

Видно, что круп выше холки. Из-за этого недостатка моя лошадь кажется сёдлистой, и тем не менее спина у неё совершенно прямая.

Особенно окрепли у Povero плечи, предплечья, зад и бёдра, а у него были «лягушачьи бёдра» (обиходное выражение для тонких бёдер). Я не говорю о сухожилиях передних и задних ног: они были хорошими, но окрепли благодаря большому количеству прибавленного шага и короткой рыси.

Когда хотят требовать усилий от молодой лошади прежде, чем сухожилиям придана прочность, они «лопаются» (растяжение сухожилий). Сколько скаковых лошадей сломалось из-за того, что о них не позаботились так!

Povero был почти готов к выступлению перед публикой и, хотя выполнял очень энергичные упражнения, не имел ни малейшего налива. Впрочем, могу с некоторой гордостью отметить, что так же было и с Germinal и Markir. Обе эти лошади родились в 1885 году. Я начал их воспитание в сентябре 1888 года, а перед публикой они выступили 4 мая 1890 года. С того времени и до марта 1898 года они работали почти без передышки. Какая работа и сколько пота летом! Несмотря на усилия, которых я от них требовал, ноги у них остались такими же чистыми, как у жеребёнка.

У Markir был нарыв на шее, и он шесть недель не работал. Мой бедный Germinal работал за двоих. В 1894 году, с июня по июль, в жару 30 градусов по Реомюру, он дал сорок два представления подряд, и, по-моему, на последнем он был лучше, чем на первом. Только чистокровная лошадь способна на такое.

20 января. — У Povero менялись средние резцы. По этой причине я почувствовал некоторое сопротивление, которое знал прежде и которое исчезло, когда постоянные зацепы сменили молочные. Нельзя сказать, что Povero сопротивлялся руке или мундштуку, но то, что его молочные средние резцы вскоре выпадут, я заключил по тому, что он проделывал языком.

С тех пор как у него сменились зубы, называемые зацепами, язык спокойно оставался на своём месте. Но с недавних пор он снова начал проделывать языком то же, что и прежде, когда должны были выпасть зацепы. Было очевидно, что во рту у него сильное неудобство. Этим и объяснялись движения языка, который оказывался у края губ справа или слева, но наружу лошадь его не высовывала.

24-го. — Я не ошибся, предположив, что средние резцы скоро выпадут. Они шатались, и моя лошадь забавлялась ими точно так же, как люди, когда у них вот-вот выпадет зуб.

Собственно говоря, он не был непослушен, но там, где прежде мне было достаточно лёгкого указания, чтобы получить постановку, теперь требовалось больше. Обычно я получал постановку лёгким нажимом шенкелей и лёгким натяжением трензельных поводьев. Теперь же для того же результата мне были нужны мундштук и шпоры.

26-го. — Галоп на трёх ногах понемногу получался по уже описанной последовательности. На галопе Povero больше не касался земли правой ногой, которую поднимал довольно высоко, особенно от плеча до колена. Но от колена до копыта он ещё недостаточно вытягивал.

Впрочем, не следовало надеяться получить всё сразу. Довольствуясь каждый день небольшим успехом, наверняка придёшь к цели. Гораздо лучше потратить на это время, действуя методично, чем действовать резко, рискуя всё испортить.

28-го. — Povero был склонен укорачивать смены ног с правой на левую. На некоторое время мне пришлось оставить смены ног в темп и через два темпа, чтобы улучшить ту, что оставляла желать лучшего. Трудность была не очень велика. Достаточно было поднять в галоп с правой ноги и в момент смены сильно послать лошадь вперёд, пусть даже рискуя вызвать прыжок вперёд.

Когда следуешь такому порядку несколько уроков — больше или меньше, смотря по трудностям, которые представила лошадь, — она в конце концов больше выходит на руку. По той же причине смена ноги становится длиннее.

Иногда лошадь удлиняет её слишком. Это хороший знак, потому что тогда, более тонкими и лёгкими средствами управления, удаётся получить смену такой, какой хочешь: не слишком укороченной — оттого, что лошадь боится, что её пошлют шпорой, — и не слишком длинной — оттого, что шпора не вмешивается и лошадь меньше бросается вперёд.

29-го. — С некоторых пор Povero был совершенно спокоен на галопе. Бывали, однако, исключения, и порой он раздражался из-за пустяка. Эти минуты были для нас обоих очень утомительными, потому что, чтобы его успокоить, мне приходилось дольше держать его на галопе с той ноги, на которой он раздражался. Только множеством совместных воздействий я добивался того, что он в конце концов отдавался. Давно уже с ним такого не случалось. Думаю, причину следует искать в неудобстве, которое причиняли ему зубы.

31-го. — Пришлось отметить новое осложнение. Povero на галопе на трёх ногах несколько раз поднялся слишком высоко. Мне пришлось энергично послать его вперёд, чтобы он не взял привычку делать полусвечки. Вероятно, мне предстояло делать то же самое несколько дней подряд. Дело в том, что Povero, едва почувствовав, что я собираюсь поднять перёд для галопа на трёх ногах, проявил инициативу, а поскольку в этом случае движением руководил уже не я, он поднялся слишком высоко. Как только он поднялся слишком высоко, я резко атаковал шпорами, отдав руку, и он оказался посланным в широкий галоп. Этого я и хотел, и ничего лучшего случиться не могло. Опасность была бы в том, что Povero остановится на шпоре.

После того как я исправил этот недостаток раз десять, Povero стал идти больше вперёд, поднимаясь меньше^[1].

3 февраля. — Галоп становился лучше день ото дня. Но сколько требуется условий, чтобы он был совершенным и особенно чтобы лошадь не набралась от него недостатков! Если недостаточно поднимать перёд, правая передняя нога^[2] не успевала вытянуться. Если же, напротив, поднимать его слишком, получалась полусвечка или свечка — в том случае, если лошадь не была предварительно сделана «острой» и не выказывала безоговорочного уважения к шпорам.

Надо признать, что, для того чтобы лошадь могла выполнить этот элемент, её приходится учить поднимать перёд. Это упражнение учит её лишь делать полусвечку или вставать на дыбы, и какое-то время ничего другого она не понимает. Поэтому никогда не следует начинать поднимать перёд от земли, не будучи уверенным, что сможешь, что бы ни случилось, послать лошадь вперёд.

РИСУНОК VII

POVERO, ГАЛОП С ЛЕВОЙ НОГИ НА ТРЁХ НОГАХ.

Лошадь, хотя и плохо сложена, держит голову в классическом положении, на какую бы высоту ни был поднят перёд.

Хотелось бы, чтобы лошадь поднималась ровно настолько, чтобы суметь вытянуть ногу и удерживать её в воздухе, продолжая идти вперёд. Но мало желать — трудно дать ей это понять. Единственное средство — то, на которое я только что указал: безусловное повиновение шпорам.

Другая трудность. Если не действовать левой шпорой с известной силой, лошадь вытягивает правую ногу лишь вяло: в таком случае нога касается земли на каждом скачке. Поэтому можно с уверенностью сказать, что энергия, которую лошадь вкладывает в правую ногу, зависит исключительно от энергии левой шпоры.

Ещё один подводный камень. Если злоупотреблять левым шенкелем, слишком заносишь зад вправо: лошадь тогда идёт криво, и зад на каждом скачке выигрывает пространство у переда. Если упорствовать, неизбежно придёшь к свечке, а она чрезвычайно опасна в том положении, в котором находится лошадь, потому что движешься, так сказать, пятясь. Послать вперёд уже нет возможности, потому что, сойдя с прямой линии, утратил весь посыл. Именно по этим многочисленным причинам множество лошадей делают норовистыми, желая научить их этому галопу без достаточной подготовки. Если не позаботиться о том, чтобы лошадь была полностью в вашей власти, прежде чем начинать этот галоп, никогда не добьёшься своего.

С посылом нет ничего опасного. Я вынужден вернуться к вопросу о заде, который бочит вправо при чрезмерном действии левой шпоры, и указать средства, помогающие избежать этого подводного камня. Поправкой к левой шпоре служит правый шенкель. Обоими шенкелями нужно действовать с равной силой: правым — чтобы дать посыл и держать лошадь прямо, левым — чтобы поддерживать галоп. Левая шпора должна давать лёгкий укол в конце каждого скачка, в тот момент, когда левая передняя нога касается земли, чтобы заставить правую переднюю вытянуться и не дать ей коснуться земли.

5-го. — Пользуясь описанными выше приёмами, я за несколько дней добился того, что галоп на трёх ногах с правой ноги стал удовлетворительным. Я с удовольствием отметил, что Povero больше не пытался сам поднимать перёд, а ждал моих приказаний. Так, в тот момент, когда я подводил его скакательные суставы под центр, я поднимал перёд ровно настолько, чтобы правая нога успела выброситься вперёд и удержаться в воздухе. Движение совершалось мягко, сзади вперёд. Оно ничем не напоминало полусвечки. Я мог поднимать перёд как хотел, и это зависело от того, больше или меньше я поддерживал поводья.

Именно во время этой работы особенно нужно не давать лошади выйти из руки: всё дело в том, чтобы хорошо удерживать голову на вертикали.

Вот, впрочем, верный способ судить, являются ли подъёмы переда плодом методической работы. Лошадь, которая сопротивляется или поднимается по собственному почину, вырывает голову из руки, запрокидывая её. Плохо выезженные лошади делают то же движение, но не так резко, или им мешает мартингал. Такие лошади не имеют ничего общего с верховой ездой.

Лошадь, выезженная по правилам, сохраняет голову на вертикали, каково бы ни было положение её корпуса. Я могу поднимать перёд своих лошадей так высоко, как хочу, и получать в воздухе постановку с полной уступкой нижней челюсти. Я много раз доказывал это в присутствии неверующих (см. фотогравюры). Это происходит оттого, что посыл всегда в моём распоряжении, каково бы ни было положение моей лошади.

Ошибка в этом галопе — исполнять его снизу вверх, а не сзади вперёд. В первом случае лошадь сама определяет высоту, на которую хочет подняться, а затем тяжело падает на землю со слишком большим весом на переду. Передняя нога, которая должна оставаться в воздухе, вынуждена опуститься, чтобы прийти на помощь опорной передней ноге: та слишком перегружена, чтобы одной нести весь вес переда. В этом случае вина — в пояснице и скакательных суставах, которые недостаточно посылают массу вперёд, или, если быть точнее, в шенкелях всадника, которые, сами не имея смелости, не смогли в достаточной мере передать её заду. Этот галоп должен исполняться, как всё в верховой езде должно исполняться, сзади вперёд. Он должен скользить, а не идти толчками.

6-го. — Испанская рысь всё ещё давалась трудно в том смысле, что, если я оставлял Povero шею вытянутой, он хорошо вытягивал передние ноги, но, как только я хотел большей постановки, он снова сбивался на пассаж.

Чтобы это движение было классическим, — если допустить, что его вообще можно причислить к классическим элементам, — корпус лошади должен оставаться как можно ближе к горизонтальному положению, перёд — немного выше, чтобы облегчить подъём и вытягивание передних ног, а зад — энергично толкать вперёд.

Эта рысь идёт диагональными ударами, совсем как обычная рысь, голова и шея — в положении постановки, а не вытянуты. Кончик носа должен выходить за вертикаль лишь очень немного.

Я только что заговорил о «классическом». Думаю, интересно обсудить, что понимают в верховой езде под этим словом.

«Классическими» называют одних только старых мастеров, и принято считать, что всё новое, хотя бы и превосходящее старое, классическим быть не может. Почему? При таком счёте никакого прогресса нет. Боше, д'Ор напрасно занимались верховой ездой, и я тоже. Что же тогда классическое?

На первое место нужно поставить естественные аллюры, но классическими они могут быть, только если лошадь остаётся в академическом положении (сбор). У нас есть школьный шаг, школьная рысь и школьный галоп, откуда естественно следует, что классическим является лишь положение, а не аллюры. Если же мы вступаем в область искусственных аллюров, то надо либо принять их целиком, либо отвергнуть все, — я говорю только о том, что правильно исполняется в сборе. Иначе никогда не договоримся, потому что одни готовы признать такие-то аллюры, такие-то элементы, а другие их отвергают.

Боше изобрёл несколько элементов высшей школы. Чем они менее «классические», чем элементы старых мастеров, особенно смены ноги через два темпа и в темп?

Многие признают «классическими» только пассаж и пиаффе. Тут есть и за и против. Эти элементы «классические», когда они получены на лошади под всадником, удерживаемой в сборе, потому что заниматься верховой ездой — значит сидеть на лошади. Всё, что делается иначе, не может относиться к области верховой езды. Эти упражнения не классические, когда им выучили другими средствами. «Но, — спросят меня, — как узнать, выучены ли они по установленным правилам или на ощупь?» Это очень просто, потому что они не похожи друг на друга.

Сравните сами (заглянув в мой труд Principes de dressage et d'équitation) Markir на пиаффе, выученного из седла и в сборе, страница 310, рисунок XXIX, с рисунком XXX, страница 320, где видно, как всадник, стоя на земле, учит лошадь пиаффе с помощью хлыста. Разница бросается в глаза даже самым непроницательным. Эта разница существует всегда и во всех элементах высшей школы. Неумелые, разумеется, отвергают все большие трудности, как бы «классичны» они ни были, потому что не могут добиться их исполнения. Это всё та же басня «Лисица и виноград». Их идеал — заниматься верховой ездой, не садясь на лошадь. К счастью, это невозможно.

Животное, выезженное хлыстом, ни на что не годно, разве что съёживаться от малейшего щекотания хлыстом. Напротив, лошадь, выезженная по правилам, может со дня на день нести любую службу без всякой иной подготовки, кроме тренинга, — на охоте, на скачках или в походе.

Что я ценю у старых мастеров, так это их элементы, наполовину поднятые над землёй, такие как курбеты и пезады, и элементы, целиком поднятые над землёй, — крупады, баллотады и каприоли^[1]. Эта верховая езда совершенно заброшена, что прискорбно с точки зрения искусства. Но очевидно, что если эти элементы когда-то служили старым мастерам в бою холодным оружием, то сегодня и их элементы, и их лошади были бы бесполезны.

Насколько старым мастерам нужны были крепкие и тяжёлые лошади, чтобы выдерживать вес кирас и человека, с головы до ног закованного в железо, настолько теперь, при дальнобойном и скорострельном оружии, нужны животные живые, появляющиеся и исчезающие, как стрелы. Кроме того, порода этих лошадей, типичных для времён Людовика XIV и Людовика XV, почти полностью исчезла. Только у императора Австрии есть конный завод, где разводят одну эту породу, так называемых «липпицанов»^[1], происходящую от андалузских жеребцов и кобыл из глубин Аравии. Утверждают, что за два столетия к ней не примешалось ни капли чужой крови. Эти лошади, чьи ноги и суставы сгибаются, как стальные пружины, удивительно подходят для гибкой манежной работы, но никуда не годятся для езды вне манежа, потому что они плохие галопёры. Я не видел ни одной из этих лошадей, которая умела бы галопировать легко, захватывая пространство. Зато они красивые рысаки, и из них получаются великолепные упряжные лошади.

Больше всего я упрекаю старых берейторов в том, что они пользовались орудиями пытки и часто злоупотребляли ими, особенно столбами — орудиями подлыми и варварскими. Когда я вижу бедное животное, заточённое в столбах и истязаемое окружающими, мне это напоминает человека, который, собираясь драться и опасаясь, что противник будет энергично защищаться, велит нескольким приспешникам схватить и связать его и избивает его с криком: «Защищайся же, трус!» Бедная лошадь лишена возможности пустить в ход свои силы. Её можно убить, не рискуя получить и царапины: вероятно, поэтому у столбов столько приверженцев.

По-моему, «неклассическим» следовало бы объявить всякий элемент и всякое движение, полученные работой в руках или с помощью каких бы то ни было приспособлений. Точно так же — все кривляния на месте, потому что они препятствуют движению вперёд. Где нет движения вперёд, не может быть посыла. Без посыла нет сбора, а без сбора нет и верховой езды. «Неклассические» — лошади, голова которых закреплена мартингалом или каким-либо вспомогательным поводом. Точно так же — те, которым указывают, что делать, посредством хлыста, какие бы элементы они ни исполняли, потому что это уже область выездки на свободе. «Классическим» должно было бы считаться только то, чему лошадь учат руками и шенкелями, сидя в седле, потому что только это и есть верховая езда, — да и то при условии, что лошадь никогда не выходит из академического положения сбора. Как только лошадь выходит из этого положения, она перестаёт быть «классической».

Почему «классическим» считают всё, что дошло до нас от старых мастеров? Потому что гравюры той эпохи всегда изображают их лошадей в положении сбора. Не нужно забывать, что эти гравюры сделаны художниками, которые рисовали по задуманному идеалу, а не моментальной фотографией, воспроизводящей правду во всей её действительности. Сравнения старых картин с современными фотографиями доказательно показывают, что все великие живописцы ошибались в том, что касается точности положений лошади, — и так от примитивов до Рафаэля и до Жерико, через Рубенса, Сальватора Розу, ван дер Мейлена, Удри, Верне и многих других, как показал г-н Макс Герен-Кателен в своём труде le Mécanisme des allures du cheval.

Если все эти великие художники совершили столько ошибок, каковы же должны быть ошибки множества других, менее знаменитых живописцев, — не говоря уже о скульпторах? Лошади, которых нам обычно изображают, ходили исключительно под знатными вельможами, а угодничество в те времена не знало удержу. Этим всадникам расточали самые громкие эпитеты, но, что весьма любопытно, ни один из них не имел отношения к познаниям в верховой езде того, кто ими щеголял. «Благороднейшему и храбрейшему. Благороднейшему и щедрейшему. Благороднейшему и доблестнейшему.» Самая красивая похвала, и, вероятно, самая искренняя, встречается в труде, написанном Пьером де ла Ну в MDCXX году:

«Пресветлому и великодушному сеньору, монсеньору Георгу барону фон Штубенбергу.»

Скептически относиться к достоинствам всех этих вельмож как всадников заставляет их посадка. Все они хорошо посажены, или, лучше сказать, все они очень «позируют». И в самом деле, у всех одна и та же посадка, а это доказывает, что художники отливали их всех в одной форме. Чтобы работать лошадь, приходится держать колени немного согнутыми, а ногу — опущенной вдоль подпруги, скорее немного назад, чем вперёд. Между тем у всех этих всадников колени выпрямлены, ноги негнущиеся, удалены от лошади и слишком выдвинуты вперёд. Если бы они захотели действовать шпорами в той посадке, которую им придали, они могли бы атаковать только в плечи. Отсюда следует, что если посадка всадников верна, то положение лошадей верным быть не может, потому что лошади полностью сидят на заду, скакательные суставы — глубоко под центром. А ведь так подвести скакательные суставы можно только шпорами, действующими позади подпруги. Где же правда — в положении человека или в положении лошади? В обоих сразу её быть не может.

Если человеку так польстили, чтобы он выглядел красиво, что даже разрушили посадку, которую берейтор вынужден сохранять, чтобы работать свою лошадь, то вправе спросить, не сделали ли того же и в пользу лошади, показав её нам поставленной слишком академично? Не рискуя сильно ошибиться, полагаю, можно заключить, что и люди, и лошади обычно держались куда менее академично.

Раз уж я говорю о посадке берейтора, да позволено мне будет воспользоваться случаем, чтобы раскритиковать свою собственную. Меня упрекают, и вполне справедливо, в излишней небрежности, и я охотно признаю, что это замечание верно.

До того как взяться за высшую школу, я сидел так же, как сижу сегодня. Это посадка почти всех старых английских охотников: весь вес тела покоится на седле, спина слегка скруглена, чтобы избежать всякого толчка, колени словно вбиты — без усилия — на свои места, стремена надеты на всю ступню на случай неожиданностей; это то, что называют riding at home («ездить верхом как дома»), — посадка, необходимая на пересечённой местности, на быстром ходу и на прыжках.

Когда я начал заниматься высшей школой, я сковал себя, чтобы принять «академическую» посадку, полагая, что так положено. Прогнутая поясница, выпяченная грудь и т. д. — ничего не было упущено. Это лучший способ никогда не быть связанным с движениями лошади и сбиваться с места при каждом толчке.

Один мой друг, талантливый берейтор, сказал мне тогда:

— Дорогой друг, когда вы ездите вне манежа, у вас вид гибкого конника, и видно, что вы давно привыкли к седлу. Но когда вы занимаетесь школой, вы негнущийся, как бутылка.

Я так ясно почувствовал справедливость этой критики, что без промедления вернулся к прежней посадке для школьной езды, с той лишь разницей, что был вынужден держать ноги ближе к подпруге. Добавлю, что именно благодаря возвращению к прежней посадке я так связан с лошадью, тогда как скованность меня от неё отделяла. Это и позволило мне добиться успехов и продвинуть вперёд верховую езду. Может быть, правы те, кто упрекает меня в «небрежности». Я прошу лишь позволения принять эту критику за комплимент.

Но, как известно, всем не угодишь. В одном салоне на Елисейских Полях говорили о лошадях. Барон д'Этрейи утверждал, что я хорошо езжу верхом. «Мне не нравится верховая езда Филлиса, — возразила одна красивая дама. — Он совсем лысый!»

Бедный Альбер Вольф, вероятно, полагал, что раз он художественный критик, то должен разбираться и в верховой езде. В то время в Цирке выступал заезжий берейтор, который делал размашистые движения. Его постоянно бросало вправо и влево, вперёд и назад. Однажды вечером Вольф сказал старому Франкони: «Вот это да! Вот у вас берейтор, который меня захватил. Он никогда не сидит в седле: то на шее, то на крупе, кажется, что он вот-вот кувыркнётся. Это производит большое впечатление на публику. Насколько я предпочитаю его вашему Филлису, который не шевелится и похож на мумию».

Возвращаясь к сказанному ранее, я не отрицаю, что есть основания держать столбы для выездки прыгунов в военных школах^[1], потому что это даёт всаднику крепость посадки и уверенность, хотя вполне можно держаться на лошади в столбах и не удержаться на лошади на свободе, которая сопротивляется как ей вздумается. Во-первых, к прыжкам в столбах привыкаешь, потому что, каким бы сильным ни был прыжок, он всегда один и тот же, всё предусмотрено. Если прыжок сбил вас с места, останавливаешься, снова прочно усаживаешься в седле и начинаешь сначала. Кроме того, думать нужно только об одном: удержаться. Беда в том, что всё это становится рутиной.

С лошадью на свободе всё меняется. Если ей посчастливится сбить вас с места, она не останавливается. Напротив, она удваивает силу в надежде совсем выбить вас из седла. Здесь нужно думать обо всём: вести её, не давать ей сопротивляться, парировать сопротивления, избегать несчастных случаев и в конце концов победить. В столбах опасаться поломок нечего, зато они часто случаются, когда строптивая лошадь на свободе. Это урок фехтования в сравнении с дуэлью на поле. Строптивая лошадь на свободе приносит больше пользы и стоит дешевле: таких можно найти сколько угодно почти даром.

В Сомюре тоже есть прыгуны в столбах, которые служат для того, чтобы вырабатывать и поддерживать крепость посадки всадников. Но я думаю, что главная цель — показывать этих прыгунов на карусельных представлениях. Признаюсь, зрелище этих двенадцати прыгунов производит прекраснейшее впечатление, и я не скуплюсь на восторги. Но прежде всего школа должна иметь принципы. Иначе она скатывается к работе на ощупь. Во имя каких принципов исполняют эти прыжки? В верховой езде всякий прыжок должен сохранять положение, от которого происходит его название, и я спрашиваю себя, какие названия можно дать прыжкам сомюрских лошадей? С точки зрения искусства это ничто. Эти лошади прыгают как хотят или как могут, смотря по своей энергии и способностям.

8 февраля. — Возвращаюсь к работе Povero. Вытягивание ног на каждом четвёртом шаге закреплялось. Три промежуточных шага были довольно торопливыми, вытягивания происходили мгновенно и хорошо выдерживались.

Испанская рысь была очень красивой, высокой и блестящей. Однако она ещё не была так близка к совершенству, как мне хотелось бы. Поскольку я требовал от передних ног большой высоты, нос был, может быть, на сантиметр впереди того места, где ему следовало быть, а скакательные суставы всё ещё сгибались немного слишком сильно. Мне следовало бы пойти на уступки, требуя немного меньшей высоты. Я мог бы заставить лошадь чуть больше опустить нос, и тогда зад приблизился бы к горизонтальному положению. Для этого элемента я не люблю, чтобы лошадь слишком садилась на зад. Если бы я позволил Povero тратить меньше энергии в передних ногах, это могло бы стать у него закоренелой привычкой, и я не был уверен, что потом снова получу достигнутую высоту, тогда как, продолжая требовать эту высоту, я был убеждён, что позже добьюсь очень хорошей работы зада. Нужно было дать Povero время набраться сил, потому что он был ещё очень молод. Всё было готово к тому, чтобы он мог дебютировать в самом скором времени. Мне оставалось, однако, связать все элементы и движения, то есть следовать программе, — больше для себя, чем для лошади. В вечер дебюта и так хватает забот, чтобы добиться хорошего исполнения, и голова достаточно занята, чтобы ещё мучить её, вспоминая порядок, в котором должна идти работа.

Каков бы ни был порядок работы, лошадь всегда должна быть в состоянии ему следовать. Если и нужно соблюдать порядок работы, то этого требует оркестр. Такой-то музыкальный мотив прекрасно сочетается с таким-то элементом высшей школы, тогда как с другим упражнением был бы в полном разладе.

Мои лошади работают по нотам, совсем как певцы, но по моей воле, а не сами по себе. От дирижёра я прошу только ускорять или замедлять ритм. У меня было тридцать два такта галопа для смен ноги через два темпа и тридцать два — для смен в темп. Говорят, что мои лошади хорошо следуют музыке. Дело в том, что, имея тридцать две смены, я никогда не делаю ни тридцати одной, ни тридцати трёх: отсюда полное согласие с оркестром. У меня шестнадцать тактов пиаффе и шестнадцать — испанской рыси, восемь — пиаффе и фермата для курбета, и всё это перемежается. Видно, что лошадь должна исполнять всё быстро, как мысль.

Мне довелось отметить счастливое событие: средние молочные резцы, которые уже некоторое время шатались, выпали один вскоре после другого. Лошадь стала мягче во рту.

Вот какова была работа Povero:

1° Движения в два следа на собранной рыси, прибавленная рысь, змейка;

2° Движения в два следа и змейка на пассаже;

3° Галоп: восьмёрка, обычные и обратные вольты, пируэты вправо и влево;

4° Галоп на трёх ногах с правой ноги;

5° Вытягивание ног на каждом четвёртом шаге;

6° Смены ноги через два темпа и в темп с переменой направления;

7° Испанская рысь.

4 марта была репетиция с оркестром: дебют должен был состояться 6-го.

Povero работал под музыку и вёл себя хорошо с точки зрения послушания. Музыка воодушевила его настолько, что сообщила ему посыл, благодаря которому он исполнил свою работу с исключительной лёгкостью. Вся задача в том, чтобы создать и поддерживать посыл. Шенкеля служили мне только для того, чтобы держать лошадь прямо: посылать её вперёд не понадобилось. Мне оставалось лишь править, пользуясь рулём и не прибегая к вёслам: это было истинное наслаждение.

5-го. — Полный отдых. 6-го я дал небольшой урок на гибкость, не утомляя лошадь. Я непременно хочу, чтобы к вечеру мои лошади были свежими.

На представлении Povero работал с благоразумием и послушанием старого служаки. Только аплодисменты вызвали несколько маленьких весёлых прыжков.

Я дал ему как можно больше отдыха, чтобы восстановить силы. Не без некоторой гордости отмечаю, что Povero появился перед публикой, не достигнув четырёх лет. Он родился 22 марта 1891 года и дебютировал 6 марта 1895 года. Впервые я сел на него 10 октября 1893 года. Таким образом, на его выездку у меня ушло семнадцать месяцев, включая болезни и вынужденный отдых.

30 марта. — Povero только что отдохнул целых три недели после трёх представлений подряд — 6, 7 и 8 марта. Всё это время его только проводили в поводу, чтобы не оставлять совсем без дела. Снова садясь на него, я заранее радовался, что найду животное, хорошо расположенное к работе, полное сил и охотно отдающееся работе. Какое разочарование! Насколько я оставил Povero мягким во рту и послушным шенкелям, настолько теперь нашёл его непокорным во всём. Не только тело стало скованным — это понятно и неизбежно должно было случиться без гимнастики, — но и сам нрав склонился к сопротивлению: вещь совершенно новая у этого доброго животного. Он стал совершенно упрямиться против шпоры, особенно с правой стороны. Как это объяснить? Я не требовал от него многого в первые дни. Как обычно, я продвигался постепенно, и всё же сопротивления были сильными.

Во время выездки, когда появляются сопротивления, чувствуешь, как они с каждым днём усиливаются: их можно и нужно побеждать по мере того, как они возникают. Если ими пренебречь, они растут. Но здесь — какие причины у сопротивления? Я их не находил. Впервые за много лет я не мог точно определить, почему и отчего.

Что Povero вернулся ко мне скованным во всём теле, я ожидал после столь долгого отдыха. За несколько дней работы на гибкость я мог надеяться вернуть его туда, где оставил.

Но я оказался перед открытым сопротивлением моему правому шенкелю. Тоже впервые лошадь возвращалась ко мне упрямой. Обычно после хорошего отдыха мои лошади всегда возвращались к работе весёлыми и бодрыми. С Povero вышло совсем иначе, и, чтобы заставить его уступить, мне пришлось довести дело до капли крови на конце шпоры. Кроме того, сопротивление не было связано с тем или иным движением: оно усиливалось при приближении правой шпоры.

Как обычно, я начинал уроки с нескольких минут работы на гибкость в руках, затем продолжал те же упражнения верхом. Я затягивал их больше или меньше, смотря по степени скованности. После этого я пускал Povero короткой собранной рысью. Всё шло хорошо, пока я держал лошадь на прямой. Но как только я хотел взять плечо внутрь справа налево, я тотчас чувствовал очень сильное сопротивление правому шенкелю.

А ведь если у уже выезженной лошади есть сопротивление, победить его может только энергия всадника. В нашем случае, если бы я прибегнул к ласке, которую назову «оружием труса», и если бы лишь делал вид, что пускаю в ход хлыст или шпоры, — «оружие хвастунов», — я наверняка вызвал бы сопротивления. Нужно атаковать до конца или слезть с лошади. Выбирайте!

Чтобы снова получить движения в два следа справа налево с той же лёгкостью, что и до отдыха, мне понадобилось восемь дней; уроки длились час и включали только работу на гибкость и движения в два следа справа налево. У нас было три серьёзные схватки, прежде чем Povero уступил.

8 апреля. — Рысь оставалась хорошей, потому что лошадь шла по прямой. Змейка давалась легко слева направо и трудно справа налево. Однако сопротивления были слабее благодаря урокам, которые лошадь получала уже восемь дней.

Пассаж оставался хорошим, пока я держал лошадь прямо, но в движениях в два следа он утратил всякую упругость.

Галоп был хорош с правой ноги и скован с левой — всё по той же причине: не было полной покорности моему правому шенкелю. Нельзя было сказать, что Povero ему не повиновался, но он делал это, не отдаваясь полностью, а потому посыл, который один даёт эту большую лёгкость исполнения, был гораздо меньше.

Я ничего больше не мог требовать, пока Povero снова не станет таким же лёгким и гибким, каким был до отдыха.

12-го. — Povero шёл гораздо лучше и отдавался охотно. Галоп был одинаковым с обеих ног.

Я снова взялся за пируэты на галопе. Пируэт справа налево он делал очень хорошо. Его левый скакательный сустав, служивший осью, оставался гибким и смелым под центром. Иначе было слева направо, потому что правый скакательный сустав был менее гибок и старался уклониться от тяжёлой обязанности, выпадавшей на его долю, — служить осью. Поэтому, вместо того чтобы подводить и держать правый скакательный сустав под центром, где тот должен был нести большую часть массы, Povero отбрасывал эту ногу вправо, что облегчало ему задачу и заставляло делить вес тела с левым скакательным суставом. Это было некрасиво и вместе с тем было ошибкой. Поскольку правый скакательный сустав отходил от прямой линии, заставить лошадь подняться на руку становилось невозможно: отклонение сустава лишало её необходимого посыла. Усилив давление правого шенкеля, я не дал правому скакательному суставу уходить вправо. Тогда Povero прибег к другой уловке: стал ставить правую ногу рядом с левой. Временами он даже пытался ставить её позади левой ноги, тогда как правая нога должна была быть впереди. Это положение и есть зажатость сзади.

В данном случае было нелегко дать лошади понять, что она совершает ошибку, смещая на несколько сантиметров вправо или назад ногу, служащую осью. Если берейтор не собирает всё своё внимание, чтобы следить за малейшими смещениями ног, он ничего не замечает, разве что манеж снабжён большими зеркалами. Умелый берейтор сразу чувствует, когда скакательный сустав отклоняется, потому что в тот же момент лошадь перестаёт быть на руке. Наклонив голову в ту сторону, куда поворачиваешь, можно увидеть ногу, когда она отходит в сторону или остаётся позади. Но труднее её увидеть, когда она остаётся на своём месте под центром. Для этого приходится наклонять голову вбок, что можно делать, не нарушая равновесия человека и лошади. Нужно очень тщательно следить, чтобы не сдвинуть посадку. Нужно только повернуть голову, не шевеля корпусом. Стоит корпусу хоть немного шевельнуться, посадка уже не на месте и равновесие нарушено, а рука теряет точность.

Чтобы продвигаться вперёд вернее, мне пришлось отступить. Я просто вернулся к пируэтам на шагу и заново выучил им лошадь, как делал это вначале.

В верховой езде всё так тесно связано, что непослушание лошади моему правому шенкелю затруднило ему смены ноги. Слева направо он менял ногу легко, потому что безоговорочно повиновался моему левому шенкелю. Иначе было справа налево: тут мне понадобилась помощь шпоры, чтобы заставить его сменить ногу. При вмешательстве шпоры он менял ногу, но более резко: начинался беспорядок. Лучше беспорядок, чем непослушание: беспорядок прекращается, как только появляется послушание. Чувство лошади состоит в том, чтобы уметь соразмерять силу шпоры, действие которой нужно уменьшать по мере того, как смена даётся легче.

Если продолжать энергичную атаку, когда лошадь готова хорошо исполнить по лёгкому средству управления, она была бы плохо вознаграждена за свою добрую волю. Кроме того, если продолжать слишком энергично, лошадь в конце концов начнёт бояться смен ноги. Тогда можно оставить надежду делать их через два темпа и в темп. Добившись силой, чтобы лошадь меняла ногу, нужно понемногу ослаблять воздействие, чтобы прийти к хорошему исполнению при самых лёгких средствах управления.

Но когда лошадь становится небрежной, то есть когда она не меняет ногу при лёгких средствах управления, энергичная шпора всегда должна быть готова вмешаться, так же как она должна исчезнуть, едва исполнение станет удовлетворительным, — и это для того, чтобы уступить место мягкой шпоре.

Чтобы быть энергичной, шпора должна даваться остриём, как шпага, а чтобы быть мягкой — лишь слегка нажимать на бока, следуя за каблуками. Щиколотки должны быть гибкими, чтобы всадник мог легко поворачивать ступни в любую сторону, не смещая ног. Чувство каблуков почти так же тонко, как чувство рук. Чтобы действовать мягко, носок должен смотреть в направлении плеча (почти прямо), а если лошадь повинуется не так, как хотелось бы, носок нужно повернуть немного больше наружу, чтобы энергичная шпора была к вашим услугам.

При всех трудностях, которые встречаются мне в исполнении смен ноги, я всегда возвращаюсь к подъёмам в галоп: это, бесспорно, лучшая подготовка, особенно когда они делаются свободно и легко. Затем я снова берусь за смены ноги, но с большими промежутками, через каждые десять — двенадцать скачков, держа лошадь совершенно прямо и в сборе.

Поскольку слева направо Povero менял ногу легче, я почти не требовал от него смен в эту сторону. Я поднимал лошадь в галоп с правой ноги и пользовался моментом, когда она была совсем лёгкой, чтобы сменить ногу. Если она слушалась, я ласкал её и бросал поводья. Затем начинал снова. Через несколько дней таких упражнений смены ноги стали одинаково лёгкими в обе стороны.

15 апреля. — Povero почти совсем забыл испанскую рысь. Он делал два-три шага, затем сгибал колени и снова сбивался на пассаж.

В этом случае нужно попеременно останавливать лошадь и заставлять её вытягивать передние ноги или посылать её вперёд широким галопом. Для хорошего результата сочетание этих двух средств необходимо. Если лошадь сгибает колени, нужно остановить её и заставить вытянуть передние ноги, чтобы она поняла, чего от неё хотят. Но если продолжать это долго, лошади вскоре стало бы недоставать посыла, необходимого для этого движения, и она стала бы стараться остановиться, чтобы вытянуть ноги. В этом последнем случае энергии недостаёт заду: значит, нужно сообщить её ему, энергично посылая вперёд и не заботясь об аллюре. Лишь бы лошадь шла вперёд на руке — цель достигнута.

Нужно хорошо различать, в какой момент следует предпочесть остановку, а в какой — высылание вперёд. К остановке с вытягиванием ног нужно прибегать, когда лошадь слишком торопится и не даёт себе времени вытянуть их как следует, а также когда она сгибает колени. Зато при малейшем признаке замедления нужно решительно посылать вперёд и никогда не ждать, пока лошадь успеет сделать короткую остановку.

Здесь, как и во всей верховой езде, цель будет наверняка достигнута, если движение вперёд находится в распоряжении всадника. Если же ждать, пока остановка произойдёт, это доказывает недостаток чувства лошади. Нужно было предупредить остановку и не допустить её.

Общее правило: серьёзные сопротивления возникают лишь тогда, когда лошадь смогла остановиться по собственной воле.

Допустим замедление и посмотрим, какие разные трудности создаёшь себе, когда не решаешься вовремя пустить в ход шенкеля. Сначала лошадь робко пытается замедлить ход. Если всякий раз, как она придерживается, обе шпоры энергично приходят к бокам, она предупреждена и очень скоро больше не посмеет замедляться. Но если дать ей остановиться, ей легко сопротивляться как вздумается. Ей доступно всё: полусвечки, свечки, удары задом, осаживание и т. д. Раз она смогла остановиться вопреки вам, она может пустить в ход все свои сопротивления. В таком положении приходится ставить всё на карту, или, как говорят англичане, «Neck or nothing», — атаковать шпорами до крови, если понадобится, и отдать повод полностью, лишь бы лошадь пошла вперёд. Это предполагает энергичные шенкеля и мягкие руки, то есть полную независимость средств управления, которой трудно достичь^[1]. Речь уже не идёт ни об испанской рыси, ни о каком-либо элементе — нужно увлечь лошадь вперёд волей-неволей. Либо применить силу, либо отказаться быть хозяином. Это всё тот же вопрос нападения и обороны. Если переходить в нападение при каждом замедлении, остаёшься хозяином. Если же, напротив, держаться обороны, дойдёшь до остановок со всеми их последствиями.

18-го. — Povero наконец вернулся к тому уровню, на котором был, когда начинал. Теперь пируэт на галопе слева направо выполнялся так же легко, как и другой^[1]. Вся работа была хороша, кроме испанской рыси, которая ещё оставляла желать лучшего в постановке головы, но не в исполнении самого движения. Голова лошади могла бы быть чуть ниже, а нос — чуть ближе к вертикали: это непременно должно было прийти, когда скакательные суставы станут толкать сильнее.

Пока что скакательные суставы ещё сгибались слишком сильно, работали слишком снизу вверх, что меня нисколько не удивляло. Происходило это оттого, что Povero, научившись так пользоваться ими в пассаже, продолжал делать то же и в испанской рыси. Право, я жаловался на то, что невеста слишком хороша, ведь никто никогда не жалуется, что у школьной лошади слишком гибкие скакательные суставы. Но в испанской рыси скакательные суставы должны толкать больше сзади вперёд, чем снизу вверх. Моего коня извиняли молодость и недостаток сил. Главная же причина была в том, что он не отдавался шпорам безоглядно.

Так как в последние дни мне приходилось энергично вмешиваться шпорами, чтобы сообщить движению необходимую энергию, у Povero остался некоторый страх, который со временем должен был исчезнуть, когда мне больше не придётся так строго пользоваться шпорами. Впрочем, он улучшался с каждым днём. Однако ему ещё было куда совершенствоваться.

21-го. — Бока оставались очень чувствительными после многократных атак шпорой в последнее время. Поэтому для всей работы я пользовался только обмотанными шпорами. К несчастью, слишком часто мне приходилось прибегать к колёсикам, чтобы придать испанской рыси весь блеск и всю энергию, на какие она была способна. Обмотанная шпора не сообщала достаточно энергии, чтобы заставить Povero вытягивать передние ноги как можно выше и в то же время энергично подгонять зад. Это доказывает, что лошадь, как бы хороша она ни была, должна быть убеждена, что имеет дело с волей, превосходящей её собственную, и что эта воля располагает средствами, от которых ей не уйти.

Урок испанской рыси я начинал с обмотанной шпорой. Лошадь, правда, немного поднимала ноги, но без убеждённости. Она лишь вяло шла вперёд, и как бы энергично я ни атаковал шпорой, заметной перемены это не вызывало. Раз моя энергия не причиняла ни боли, ни страха боли, Povero продолжал тот же ход, который не был ни пассажем, потому что передние ноги немного вытягивались, ни испанской рысью, потому что вытягивались они недостаточно. Это был промежуточный аллюр, который в верховой езде ровным счётом ничего не значит. Стоило мне остановиться и надеть обычные шпоры, как всё менялось. Передние ноги вытягивались с силой, высоко и энергично, скакательные суставы смело толкали массу вперёд. Через несколько шагов я останавливался и подолгу ласкал лошадь. Povero должен был бы вскоре понять, чего держаться, и проявлять больше энергии, не дожидаясь, пока я буду вынужден сообщить её ему. Он предпочитал ждать. Цель в том, чтобы лошадь отдавала максимум энергии, а всадник приберегал себя на тот день, когда животному энергии не хватит. Можно сказать, что фальшивая шпора приносит с собой фальшивую испанскую рысь. Это вся история всадников, у которых есть шпоры и которые не смеют ими пользоваться.

Рисунок VIII

POVERO. ПИРУЭТ НА ГАЛОПЕ ВПРАВО.

Несмотря на плохую поясницу, лошадь хорошо садится на задние ноги, собрана настолько, насколько можно желать, и в сборе её недостатки для глаза исчезают.

23-го. — Povero оказался трудным в переменах направления на галопе: не в простых переменах, а в сложных. Простые — те, в которых требуют лишь одну смену ноги, тогда как в сложных требуют несколько. Лошадь быстро входила в рутину при перемене направления с одной сменой ноги, но тогда она была во власти рутины, а не в распоряжении всадника. Конечно, с натасканной лошадью можно кое-как работать при условии, что это всегда происходит на одном и том же месте и что всадник находится в распоряжении лошади; но горе человеку, если он рассеян или нарушит привычки животного. Как только обращаешься к рутине, поневоле приходится считаться с настроением лошади, её пищеварением, её хорошим или плохим расположением к работе и т. д. Словом, лошадь принадлежит себе, но не вам. Если хотите, чтобы лошадь была вашей, нужно бороться со всякой рутиной. Между натасканной и выезженной лошадью почти такая же разница, как между попугаем и ребёнком. Первый по рутине выучивается произносить несколько слов, не понимая их смысла, второй в конце концов постигает значение и смысл слов и становится способен вести разговор.

В своей работе мой Povero должен был выполнить два отрезка галопа: один в начале, другой ближе к концу. Так как всегда нужно идти от простого к сложному, второй отрезок должен быть сложнее, чтобы быть интереснее. В первом отрезке Povero был гибок, послушен и лёгок, а главное — очень мягок во рту, потому что, не имея трудностей для преодоления, позволял вести себя средствами управления и ни к чему не готовился. Во втором всё было наоборот: так как он не знал точно, чего я потребую, он готовился ко всему. Проходя перемену направления, я иногда брал три смены ноги на каждом втором скачке. В другой раз брал три смены на каждом скачке. Отсюда путаница в голове лошади, потому что она не знала, в какой момент я потребую те или другие, а я не хотел, чтобы она это знала, во избежание всякой рутины. Именно тревога перед непредвиденным и вызывала её преждевременную скованность.

Нужно было, чтобы он научился выполнять всё, что мне взбредёт в голову, без подготовки со своей стороны, — единственное средство всегда иметь лошадь в своём распоряжении. В первом отрезке он не испытывал никаких опасений, когда я уходил от стены, поэтому был гибок и мягок. Во втором он становился скованным, как только я делал то же движение, — не чтобы противиться моему требованию, а чтобы приготовиться выполнить то, что, как ему казалось, я собирался от него потребовать. Вот в этом и была ошибка. Лошадь не должна готовиться сама. Это дело берейтора.

Мне могут возразить, что, когда лошадь готовится хорошо исполнить требуемое, нужно ей не мешать, что это признак доброй воли с её стороны. По видимости это так, но не на деле, потому что, если оставить лошади почин в подготовке, всё становится делом случая.

Случайно лошадь может подготовиться именно к тому, что от неё хотят потребовать: тогда всё как нельзя лучше. Но сколько раз так будет? Почти всегда она будет готовиться невпопад. Чтобы лошадь можно было считать «вполне законченной», нужно, чтобы она всегда была готова спокойно и гибко повиноваться и думала только об исполнении требований хозяина, которые передаются ей средствами управления.

Чтобы расстроить расчёты Povero, я обманывал его, никогда не делая одного и того же. Сначала я потребовал от него много перемен направления без смены ноги: он снова обрёл уверенность и стал гибким. Я повторил их со сменами ноги, но только когда он уходил от стены легко и гибко, ибо нет ничего хуже, чем позволить лошади готовиться. Когда лошадь готовится сама, она не собирается. Готовить её должен всадник, приводя её в сбор. Тогда лошадь легка и находится в распоряжении берейтора. Я требовал от Povero всевозможных движений: двойных вольтов, полувольтов, простых перемен направления и т. д. Тогда он отдавался мне, не думая о своих приготовлениях. Я воспользовался этим моментом, чтобы получить перемену направления с несколькими сменами ноги, которую он выполнил легко, без малейшей скованности, потому что, не ожидая её, не приготовился к ней.

Когда я потребовал от него уйти от стены после этой перемены направления, усложнённой сменами ноги, он снова стал скованным, опасаясь, что я опять потребую чего-то сложного. Я поостерёгся это делать: это был бы беспорядок, вызванный скованностью. Сначала нужно побороть эту скованность, мешающую всякому хорошему исполнению. Я сделал это, удерживая лошадь на галопе, заставляя её повторять те же движения, описанные выше, и всё глубже вводя её в сбор. Затем, когда она снова стала лёгкой и полностью мне отдалась, я снова взял сложную перемену. Если она была удовлетворительна, я ласкал лошадь и переводил её в шаг.

Я продолжал так же, требуя сложные перемены, пока он оставался гибким. Как только он становился скованным, я наказывал его, держа более собранным в простых движениях, и так продолжалось до тех пор, пока он не перестал сковываться, каковы бы ни были мои требования.

24-го. — Я начал галоп на трёх ногах с левой ноги и, как всегда, довольствовался малым. Я делал подъёмы в галоп с левой ноги, затем полуостановка и вытягивание левой передней ноги — по той же постепенности, которую я описал для того же упражнения с правой ноги.

27-го. — Три урока я целиком посвятил собранному и укороченному галопу с правой и с левой ноги, чтобы сделать поясницу и зад ещё гибче.

28-го. — Уже несколько дней Povero шёл восхитительно. Он не только вернулся к уровню, на котором был, когда я начинал с ним, но и превзошёл его. Не то чтобы он знал намного больше, но он выполнял всё с большей лёгкостью, потому что стал гибче.

Он уже понял галоп на трёх ногах с левой ноги и выполнил мне два темпа галопа с вытянутой левой ногой. Я подумал, что дальше всё пойдёт без затруднений, хотя я требовал этого от него всего лишь в четвёртый раз.

Собранные галопы становились лучше день ото дня, и, если я не обманывался, мы были совсем близки к тому, чтобы галопировать на месте. А там уже и попятное движение было недалеко.

30-го. — Povero оказал сопротивление в сменах ноги в темп. Так как с левой ноги ему было легче, именно ей и нужно было задавать больше трудностей, чтобы облегчить правую ногу, менее ловкую. Чтобы облегчить работу правой ноге, я выполнял эти смены на правую руку. Когда правая нога оказывается внутри, трудности меньше. Если след круглый, правая нога в выгодном положении на каждом скачке. Если же манеж квадратный, она в выгодном положении только при прохождении углов.

Когда позже эти смены ноги станут легче, лошади, разумеется, придётся выполнять их на обе руки. Чтобы её образование было полным и она могла перейти к более трудным движениям, нужно, чтобы она научилась выполнять эти смены везде, на обе руки, вдали от стены и особенно на поворотах.

Этими средствами удаётся делать вольты и перемены направления со сменой ноги на каждом скачке. Значит, мне нужно было получить их и на левую руку, и вот тут я обнаружил, что правая задняя нога лошади сильно запаздывает: это доказывало мне то, сколько раз лошадь не возвращалась на эту ногу, когда та оказывалась снаружи. Меняя ногу передом, она не меняла её задом. Зато она не пропускала ни одной смены, когда правая задняя нога оказывалась внутри.

Единственным средством исправить этот недостаток было поднять лошадь в галоп с правой ноги, находясь на левой руке, держать её на этой ноге, пока она не станет очень лёгкой, затем потребовать от неё всего две смены ноги — с левой на правую — и оставаться несколько скачков на этой ноге. Когда смена на правую ногу не удалась, что может случиться по-разному, нужно удерживать лошадь в положении этого галопа, как можно больше собрать её в нём и продолжать давление левым шенкелем, при необходимости дойдя до атаки шпорой, которая в конце концов всегда заставляет лошадь смениться. Как только смена получена, нужно приласкать, отдать повод и пустить лошадь шагом: это даёт ей понять, что уступать нужно именно так.

Выше я отмечал, что лошадь может не выполнить смену ноги по-разному. Находясь, например, на левой ноге, она может вернуться на правую только правой передней: в этом случае она остаётся вразнобой сзади. Средство очевидно: энергично дать левую шпору.

Она может также смениться только правой задней: тогда она вразнобой спереди. Это часто случается, когда заваливают плечи не в ту сторону, то есть когда, желая смениться, чтобы вернуться на правую ногу, переносят плечи влево. Эту ошибку допускают слишком часто, и в результате лошадь оказывается кривой. Посыл тогда задержан и мешает правому плечу пройти впереди левого. Нужно переносить плечи вправо: тогда лошадь выносит правую переднюю ногу вперёд, чтобы принять вес переда, который тем самым переносится слева направо. Нужно также посылать обоими шенкелями, пока смена ноги не совершится, ибо только посылом можно заставить одно плечо пройти впереди другого, а условия для этого как раз созданы, поскольку, перенося плечи вправо, держишь лошадь прямо. В рассматриваемом случае было бы ошибкой энергично действовать левой шпорой: зад, исполнивший свой долг, не должен быть наказан.

Остаётся третий случай, когда лошадь не меняет ногу вовсе. Нужно заставить её выполнить полную смену ноги. Поскольку мы допускаем, что лошадь осталась на левой ноге, на этот раз смены нужно требовать энергичнее: во-первых, чтобы наверняка её получить, во-вторых, чтобы наказать лошадь за небрежность в исполнении первого требования. Всегда нужно решительно посылать обоими шенкелями и левой шпорой на руку, и так до тех пор, пока смена не совершится. Но нужно и ласкать, и переводить в шаг всякий раз, когда смена выполнена правильно. Главное — стараться приласкать точно в момент, когда лошадь меняет ногу, и заканчивать урок хорошо выполненной сменой ноги с левой на правую.

10 мая. — Я возобновил работу после десятидневного отдыха, ставшего необходимым из-за усталости от поездки. Никакой пользы. Удивительно, как скованным становился мой конь после нескольких дней отдыха. Этого требовало его сложение: он больше походил на стипль-чезную лошадь, чем на школьную^[1]. В лёгких упражнениях я встречал меньше скованности, но когда он оставался два-три дня без работы на гибкость, я встречал сопротивление, вводя его в сбор.

На галопе правая сторона всегда была самой трудной^[1], и я хорошо видел, что понадобится ещё много работы на гибкость, чтобы она стала такой же лёгкой, как левая. Эта трудность вынуждала меня часто применять шпору больше, чем мне хотелось бы, потому что одних шенкелей не хватало, а шпора явно раздражала Povero. Итак, мне приходилось бороться с двумя вещами сразу: со скованностью и с раздражением.

Победить эти недостатки могли только постановки и сбор. Я делал постановки и сбор на шагу, затем на галопе и продолжал так, пока не справился с ними.

Испанская рысь удовлетворяла меня лишь наполовину, потому что лошадь была недостаточно в руке. Голова и шея могли бы быть поставлены лучше. Это доказывало, что Povero недостаточно поднимался на руку.

Чтобы передние ноги могли энергично достигать всей возможной высоты, нужно было бы, чтобы лошадь взяла лёгкую опору на трензель. Но эта опора должна возникать лишь при сохранении постановки. Виноват был зад, который не давал достаточного посыла: ему не хватало энергии. Это неудивительно: поясница была так плохо сложена (длинная и плохо связанная)! Примечательно, что Povero начинал потеть в области почек, тогда как лошади обычно начинают потеть с шеи. Кроме того, кожа у него была поранена шпорой, что вызывало раздражение, и эти мелкие царапины скорее побуждали его сжиматься под атакой шпоры, чем открыто идти на руку.

Поэтому я был вынужден вернуться к обмотанным шпорам, но всё было по-прежнему: они не сообщали достаточно энергии, особенно когда ими пользовались несколько дней подряд. Мой конь в конце концов стал едва обращать на них внимание — так вяло он им уступал. Чтобы он не придерживался, мне приходилось время от времени снова брать обычные шпоры. Тогда у меня было больше энергии и посыла, но меньше спокойствия.

13-го. — Положение оставалось прежним: в верховой езде продвигаешься только медленно. Тем не менее у меня было ощущение, что успехи совершаются, и это ещё до того, как они проявились. Пока что ничто на глаз не говорило о прогрессе, но доказывала, что мы продвигаемся, прежде всего та лёгкость, с которой Povero оставался в сборе.

С некоторых пор галоп сильно улучшился. Он был совершенно одинаков на обе ноги во всех движениях. Смены ноги в темп и через два темпа по прямой были вполне удовлетворительны. По мере того как они становились легче, я пользовался этим, чтобы продвигаться дальше. Теперь я старался выполнить перемену направления со сменой ноги на каждом втором скачке. Povero был уже подготовлен к этому сменами ноги, которых я часто требовал от него, удаляя его от стены и проходя по середине манежа.

Собранный галоп понемногу совершенствовался. Именно в этом галопе, когда хотят добиться движения назад, нужно действовать осмотрительно, чтобы избежать зажатости сзади. Назад должны идти только ноги, корпус же должен оставаться в положении обычного, очень собранного галопа и не наклоняться назад. Лошадь должна быть на руке, поводья слегка натянуты. Необходимо, чтобы лошадь шла назад от посадки всадника, которая на каждом скачке должна тянуть её назад. В это время шенкеля всадника должны посылать вперёд, во-первых, чтобы удерживать скакательные суставы под центром, во-вторых, чтобы сохранять лошадь в руке. Если бы хотели заставить её идти назад воздействием поводьев, то отбросили бы скакательные суставы далеко от центра, слишком перегрузив зад, что привело бы к свечке. И это понятно: если задние ноги прикованы к земле перегрузкой и не могут высвободиться, то перёд неизбежно поднимется, стоит только потянуть за поводья.

На месте мы галопировали довольно легко, и я чувствовал, что, если бы захотел, мог бы получить небольшое попятное движение. Но не нужно было быть слишком жадным. Нужно было подождать, пока плод созреет.

Только испанская рысь ещё оставляла желать лучшего — в том смысле, что мне приходилось слишком часто пользоваться шпорами. С обычными шпорами Povero делал её сразу и правильно. Но с обмотанными шпорами он недостаточно вытягивал передние ноги, и тогда это походило на очень высокий пассаж. Обмотанные шпоры не давали достаточно энергии, чтобы заставить колени выпрямляться. Povero должен был бы уже делать эту рысь при лёгких средствах управления.

15-го. — Povero знал и хорошо делал всё, чему я его научил: пришло время идти дальше. Галоп на трёх ногах с левой ноги не был вполне закончен. Povero искал слишком сильной опоры на трензель и слишком отжимал плечи вправо. Должен признать, что в большой мере причиной этого был я сам. Чтобы удерживать левую переднюю ногу в воздухе и заставлять лошадь поддерживать галоп, мне приходилось больше, чем хотелось бы, пользоваться левым трензельным поводом и правой шпорой. Эти средства управления левой диагонали были слишком резкими и выталкивали правое плечо с прямой линии, отжимая его вправо. Это сопротивление, исходившее не от лошади, должно было исчезнуть, как только она сможет легче исполнять этот элемент: тогда мне уже не нужно будет усиливать средства управления левой диагонали, и я смогу больше пользоваться обоими шенкелями и обоими поводьями, что даст больше посыла и заставит лошадь держаться прямо.

20-го. — Я начал учить его испанской рыси в два темпа, где правая нога (с неё я начал) должна была подниматься, вытягиваться и оставаться в этом положении, пока лошадь делала два темпа рыси по земле на левой ноге. Поначалу эти два темпа никогда не бывают одинаковыми и хорошо исполненными. Но не нужно сразу претендовать на совершенство. Нужно быть довольным, что их получил, а улучшать их — уже упорной работой. Лишь бы правая передняя нога не касалась земли и лошадь хорошо продвигалась на левой ноге — в первые разы этим нужно довольствоваться.

Получив эти два темпа, я обычно перевожу лошадь в шаг и ласкаю, затем начинаю снова с той же ногой в воздухе, и так далее, как можно чаще на той же ноге, смотря по тому, насколько велики трудности.

Затем я выполняю ту же работу с левой передней ногой в воздухе. Если одна нога представляет больше трудностей, я несколько дней подряд работаю только эту ногу. Эту работу каждой ноги в отдельности, перемежаемую шагом, нужно продолжать довольно долго. Лишь позже, когда лошадь будет легко выполнять работу обеих ног, можно подумать о том, чтобы связать оба движения.

Вначале приходится подолгу оставаться на шагу после того, как получил два темпа на той или другой ноге, потому что для получения второго темпа нужно пользоваться шпорой, и вполне естественно, что лошадь раздражается. Требование для неё новое, и она его ещё не понимает. Пока она не понимает, за что её пришпоривают, она принимает это за наказание. Чтобы успокоить это раздражение, и нужно подолгу держать её на шагу.

Всё изменится, как только она поймёт, чего от неё хотят: тогда она будет знать, что шпора вмешивается лишь как указатель и что её убирают, как только лошадь повинуется.

Этот элемент раскладывается так: правая нога — два темпа удержания в воздухе, затем то же для левой. Но между требованиями необходим довольно продолжительный отдых. Получив, например, два темпа правой ноги, ласкают, бросив поводья. Предоставленная самой себе, лошадь лучше может осознать требуемую работу. Как только она успокоится, повторяют те же движения для левой ноги, затем снова ласкают, переводя в шаг.

Позже довольно трудно связать эти темпы между собой, то есть переходить с правой ноги на левую и vice versa без перерыва, убрав промежуточные шаги. Это достигается постепенным уменьшением числа этих шагов.

Мой конь уже выполнял галоп на трёх ногах с левой ноги. Мне понадобилось всего двенадцать дней, чтобы довести его до понимания и исполнения этого галопа.

Меня спросят, почему я потратил месяцы, чтобы научить его этому галопу на правой ноге, тогда как на левой получил его за двенадцать дней. Ответ очень прост: потому что он продвинулся во всём своём образовании, стал гибче и послушнее, а следовательно, способнее улавливать мои намерения, и, будучи лучше уравновешен, легче мог их исполнять.

Мы начинали понемногу двигаться назад на собранном галопе. Каждое утро нам удавалось сделать два-три скачка. Больше я не требовал и тотчас посылал Povero вперёд, чтобы избежать всякого искушения зажатости сзади, — притом без остановки, оставаясь на галопе в том же положении и, главное, не отдавая повода.

Здесь нужно отметить важный момент: нужно уметь посылать лошадь вперёд шенкелями, не отдавая повода, но главное — не укорачивая поводьев. Если отдать повод, лошадь идёт вперёд, но растягиваясь. Если же рука сохраняет свою функцию, которая состоит в том, чтобы как можно больше удерживать лошадь в руке, а вперёд её посылают шенкеля, она продвигается, оставаясь собранной: это я и называю заставить лошадь подняться на руку. Когда можно заставить её подняться на руку, не отдавая повода, только усилением шенкелей, лошадь можно считать выезженной. Вся хорошая верховая езда заключена в этой фразе.

Пока что я требовал этой работы от моего коня, держась у стены. Как только он научится выполнять её легко, ему придётся делать её посреди манежа.

25-го. — Испанская рысь в два темпа с каждым днём делала успехи. Но бедное животное путалось в этих разных темпах вытягивания передних ног. Так, при вытягивании ноги на каждом четвёртом шаге нужно было вытянуть одну ногу и тотчас пойти, не вытягивая другую. Тогда как в испанской рыси нужно было лишь попеременно вытягивать одну ногу за другой.

В галопе на трёх ногах было опять другое. В этом упражнении Povero должен был сколько угодно долго держать в воздухе указанную ему ногу. А тут прибавилась испанская рысь в два темпа, отличавшаяся от всего, что он выучил, поскольку теперь нужно было делать по два темпа на каждой ноге. Судите, как трудно дать лошади понять мельчайшие различия между этими элементами. Чем больше они похожи, тем труднее дать ей уловить оттенки.

Прибавьте к этим трудностям, что я пользуюсь только поводьями и шенкелями, без всяких вспомогательных средств, — даже без хлыста в качестве указателя. Тогда станет понятно, что, если не идти потихоньку и, главное, методично, лошадь неизбежно всё смешает и не удастся получить ни одного из этих элементов верным и правильным.

Мы подходили к концу его образования; галоп назад был хорош с обеих ног. Вот как я его выстроил: остановившись в центре, я поднимал в галоп с левой ноги. Делал восемь скачков вперёд и восемь назад, смена ноги на месте, затем восемь скачков вперёд и восемь назад с правой ноги. Думаю, это самое трудное, что до сих пор было сделано в верховой езде.

Испанская рысь в один темп стала поистине исключительной, и Povero вкладывал в неё необыкновенный пыл. Зад толкал смело и давал ему такой посыл, что мне было легко держать его в руке, с хорошо поставленными головой и шеей, пока передние ноги поднимались и вытягивались с редкой силой и на редкую высоту. Всё делалось им с такой лёгкостью, что казалось, будто он не касается земли: это было так упруго, что о нём можно было сказать — он скользил, а не опирался.

Испанская рысь в два темпа была закончена, и лошадь выполняла её правильно и легко. Впрочем, мой Povero, несмотря на плохое сложение, обладал редкими качествами для сбора. Учился он с трудом, по крайней мере пока не доходил до полного исполнения. Но как только он хорошо понимал, что должен делать, он вкладывал в это столько пыла и доброй воли, что выполнял всю свою работу без всякого моего вмешательства. Чтобы его подстегнуть, не нужен был удар шпоры. Какое счастье ездить на этой лошади, у которой, казалось, всегда черти в ногах! Все похвалы, которые я мог бы воздать его превосходному характеру, были бы ниже истины. Это был ангел!

В заключение хочу подчеркнуть различия между двумя детьми Flavio — Ossun II и Povero.

Физически Ossun II был лучше одарён, чтобы стать школьной лошадью: его нрав был препятствием трудным, но не непреодолимым. Он был немного злобен, подозрителен, вспыльчив и легко терял голову.

Физически Povero был плохо сложён, чтобы выдерживать сбор, но зато обладал превосходным нравом.

Первый всегда был готов к норовистости, второй скорее был склонен понести^[1].

Девизом Ossun могло бы быть: «Уступать только силе». Девизом Povero: «Страдать, чтобы победить».

После того как я несколько месяцев исполнял перед публикой галопы назад, я исключил их из программы, потому что, сохранив их, был бы вынужден исполнять их каждый вечер, а я боялся, что это слишком утомит Povero. С тех пор я исполнял их только в присутствии знатоков.

MAESTOSO

MAESTOSO

Я думал, что перепробовал все виды верховой езды и прошёл все ступени — пройдя испытание у барышников, у которых почти всегда ездят на невыезженных, а порой и на строптивых лошадях, — и перешёл затем к охоте, к гладким скачкам, к скачкам с препятствиями, даже к рысистым бегам и, наконец, к езде высшей школы.

Я ошибался: в Вене я увидел старую Школу великих мастеров и увлёкся ею с тем же пылом, какой на протяжении своей жизни испытывал ко всем другим отраслям верховой езды.

И вот в шестьдесят три года я так же увлечён, как в двадцать.

Венская школа, называемая также Испанской — вероятно, потому, что её лошади происходят из Испании, — частное владение императора, как и конный завод в Липице, где эти лошади рождаются и растут. Манеж её, бесспорно, один из красивейших в Европе и содержится на манер старинных королевских манежей.

Жаль, что не все государства последовали этому примеру: желающие учиться могли бы сравнивать и видеть, каких успехов достигли разные страны. Однако этой школе можно поставить в упрёк, что она отстала от старых берейторов, которых будто бы представляет: ведь она выдаёт себя за продолжательницу Ла Гериньера, Плювинеля и всех знаменитостей прошлого.

Старые мастера использовали своих лошадей для всего: для школы, охоты, прогулок, турниров и войны. Теперь же липицанские лошади ни на что не способны вне манежа. Ни одна не умеет исполнить полную школьную работу, каждая умеет только один школьный элемент или один прыжок.

В работе, и вследствие того, как ведётся их выездка, у этих лошадей нет ни шага, ни рыси, ни галопа. То есть три естественных аллюра, врождённые, у них, конечно, есть, но им не дают развить свои качества — по причинам, которые, на мой взгляд, совершенно ложны.

Берейторы стараются не дать этим лошадям пользоваться тем, что дала им природа. Выездку начинают с того, что лошадь привязывают в столбах — двух столбах на расстоянии около двух метров один от другого, — затем её туго подвязывают поводьями и как можно чаще укорачивают эту подвязку ещё на одну дырочку, так что голова и шея оказываются в тисках. Нос доходит до груди: лошади уходят за повод. В руке они быть не могут, потому что никакой подготовительной работы для этого не проводилось. Всё, чего добиваются, — чтобы лошадь давила на руку^[1], и надо признать, что это удаётся превосходно. Эти лошади не тянут повод: нельзя путать «тянуть» и «давить». Да у них и нет никакой причины тянуть, ведь они не стремятся идти вперёд.

Лошадь привязывают в столбах так, чтобы она не могла сделать ни шагу вперёд. Затем ударами шамбриера посылают зад: бедное животное не может вытянуться и потому укорачивается. Легко понять, что если лошадь месяцами, а то и годами корчилась, укорачиваясь, то никакое движение с вытягиванием ей совершенно незнакомо.

Под седлом её обучение продолжают так же, в столбах, где она по-прежнему туго подвязана. Когда её выводят из столбов, она остаётся в таких же тисках, как прежде.

Трензельные поводья пристёгнуты к седлу. И всё же берейторы не слишком доверяют собственным средствам. Им стоило бы лишь дать немного свободы голове и шее — и их лошади, очень кроткие, стали бы приятными. Ведь помимо этих подвязок, которые делают невозможной всякую игру во рту, к седлу пристёгивают ещё и мундштучные поводья, а затем эти поводья пропускают через кольца щёчек мундштука и возвращают в руку. Чтобы пользоваться такими тормозами, берейторы, должно быть, ужасно боятся не удержать своих лошадей. А у бедных животных не видно никакого желания удрать — разве что убежать от боли.

Нетрудно понять, какую силу имеют мундштучные поводья, которые действуют так, будто пропущены через блок. Прибавьте ко всему этому капцунг, который держит пеший человек, — и всё для того, чтобы не дать лошадям вытягиваться на естественных аллюрах. В своё оправдание берейторы утверждают, что если позволить лошадям разгибать колени, как велит им природа, на трёх естественных аллюрах, то бедные животные не захотят или не смогут больше достаточно сгибать их на пассаже, пиаффе, курбетах, пезадах и т. д.

Чтобы избежать всякого спора, я сделал вид, что разделяю взгляды берейторов. Тем не менее я показал им, что со своими лошадьми получаю пассаж и пиаффе с хорошо согнутыми коленями, и это не мешает мне ездить на них на прогулку и на охоту и даже вытягивать их полным ходом. Они отвечали, что этого можно добиться от чистокровных, но не от их лошадей. Меня это далеко не убедило. Помимо теории я требую вещественных доказательств, потому что в верховой езде ценю только факты. Был лишь один способ проверить, чего стоят утверждения берейторов Венской школы: раздобыть одну из их лошадей, взяться за работу и посмотреть на результаты. Но раздобыть лошадь из придворных конюшен — дело нелёгкое. И всё же благодаря любезности князя Лихтенштейна, обер-шталмейстера, мне удалось получить одну — Maestoso. К сожалению, мне смогли дать только трёхлетку. В этом возрасте такие лошади, можно сказать, ещё не существуют: полной зрелости они достигают лишь к девяти годам. Мой был так вял, что его свалил бы порыв ветра. И в первой же поездке он подхватил инфлюэнцу, которая надолго уложила его.

Эта болезнь всегда оставляет следы. Обычно она поражает дыхательные пути, иногда почки. У моей лошади она поразила суставы. Слишком долго было бы рассказывать, сколько раз он хромал, хотя ничего не было видно ни в путовых суставах, ни в коленях, ни в плечевых суставах, ни в скакательных суставах, ни в бабках. Это было очень похоже на суставной ревматизм. Словом, заболев в апреле 1894 года, лошадь оправилась лишь в начале 1897-го. Я лечил его три года, не теряя надежды, хотя все ветеринары утверждали, что он никогда не поправится. Молодая лошадь почти всегда поправляется, если окружить её необходимым уходом и дать ей время.

За эти три года у него бывали периоды без хромоты, и я пользовался ими, чтобы его работать. Но ни разу он не оставался здоровым целый месяц. Выездка его началась в 1897 году. Я не собираюсь вести для него дневник выездки, который походил бы на предыдущий. Я выезжал его по тем же принципам, что и других своих лошадей, и он доказал, что эти лошади, выезженные по разумному методу, могут, как и их собратья других пород, вытягиваться и собираться, то есть разгибать и подгибать колени по мере надобности.

Вот какова была его работа, которой я дал название «Езда Ла Гериньера^[1]»:

1° Прогулочная лошадь: горизонтальное равновесие;

2° Боевая лошадь: неустойчивое равновесие;

3° Школьная лошадь: собранное равновесие.

На прогулочной лошади я хотел показать, что при горизонтальном равновесии лошадь несёт себя на всех аллюрах почти без средств управления (рук и шенкелей) и что на широкой рыси колени разгибаются^[2].

На боевой лошади я хотел показать неустойчивость равновесия. В атаке^[1] равновесие на плечах (вес впереди), тогда как в полуповоротах и пируэтах^[2] лошадь на заду (вес сзади).

Рисунок X показывает лошадь на галопе атаки с правой ноги. Снимок сделан в четвёртый темп скачка, поскольку, как известно, этот галоп — в четыре темпа: в этот темп единственная опора — правая передняя нога. Видно, как левая задняя приближается, чтобы образовать первый темп следующего скачка. Второй темп отобьёт правая задняя, которая бросит лошадь вперёд как можно дальше на левую переднюю; та вытянута во всю длину и отобьёт третий темп. Таков галоп атаки, или скаковой галоп. Между вторым и третьим темпом лошадь дальше всего выбрасывает себя вперёд. Я держу лошадь полностью на мундштуке, где она берёт сильную опору, — об этом говорит положение щёчек. Трензельных поводьев я не касаюсь: для того, о чём идёт речь, должен служить только мундштук.

Я хочу доказать, что школьная лошадь, выезженная как следует, идёт в руку не хуже скаковой (на рисунке XIX можно видеть ту же лошадь на пассаже, поводья едва натянуты). Я берусь показать и то, что на школьной лошади можно остановиться и повернуть когда и как угодно.

Посадка всадника здесь, по-моему, единственно логичная для галопа атаки. Обычно человек совсем ложится на шею, голова его оказывается почти вровень с головой лошади, а поскольку именно на галопе атаки сшибаются с противником, мне кажется, ничего более вредного и придумать нельзя, потому что:

1° Строевая лошадь уже по природе слишком на плечах, а выездка, которой её подвергают во французской кавалерии, этого не исправляет — напротив;

2° Надо считаться с усталостью лошади: в атаку идут не прямо из конюшни;

3° Скаковую посадку нельзя принимать без опасности: она хороша только на ровной земле. Здесь же надо ожидать всевозможных толчков, как на пересечённой местности. У животного все шансы упасть, а ему ещё и нагружают перёд весом всадника. Можно подумать, что эту вероятность нарочно увеличивают: ведь только сидя глубоко в седле, можно успеть резко откинуть корпус назад, а это единственная возможность поднять лошадь или не дать ей упасть.

ОПЕЧАТКА

Из-за ошибки с клише рисунки X и XI не изображают положения, описанного в соответствующем тексте.

Положение лошади, отвечающее объяснениям на странице 354, следующее:

Положение, отвечающее объяснениям на странице 356, вот какое:

Настоящий лист с исправлением будет выслан по запросу владельцам этой книги, которые не нашли его вклеенным в свой экземпляр.

Обращаться в книжную торговлю Фламмариона.

(Примечание автора.)

ДНЕВНИК ВЫЕЗДКИ, Джеймс Филлис.

РИСУНОК IX

MAESTOSO НА ОБЫЧНОЙ РЫСИ.

Лошадь идёт обычной рысью в горизонтальном равновесии, неся себя и всадника благодаря приобретённому равновесию.

Мало средств управления. Прибавленная рысь.

Положение щёчек мундштука показывает, как мало я пользуюсь поводьями, которые лишь слегка натянуты.

РИСУНОК X

MAESTOSO, ГАЛОП С ПРАВОЙ НОГИ.

Единственная посадка для атаки — та, которую принимают для прыжка: весь вес тела в седле, стремена надеты на ногу и несут только вес ног.

Надо ещё заметить, что толчок при сшибке бросает всадников вперёд, и не только в первых шеренгах, но и до последних. Значит, с корпусом, подавшимся вперёд, даже если посчастливится и лошадь не упадёт, рискуешь, что толчок разлучит тебя с ней.

Ноги надо держать хорошо опущенными, чтобы охватывать животное во всю их длину и чтобы тебя не выбили из седла всевозможные толчки, которых нельзя ни предвидеть, ни избежать. Если тебя хоть немного выбило из седла, оружием с пользой действовать невозможно.

Очевидно, что моя лошадь поставлена не так, чтобы выиграть скачку, но она достаточно вытянута для атаки, где главная трудность для каждого — удержать своё место. Офицер, который может провести со своей частью атаку по горам и долам, беря на одном ходу все мелкие препятствия, встречающиеся на пересечённой местности, и обрушиться на противника как один человек, не растеряв людей по дороге, почти заранее выиграл дело.

Равновесие моей лошади горизонтальное, нос скорее впереди вертикали, чем за ней, а круп достаточно высок, чтобы быть свободным.

В атаке мы делаем остановку на месте — как можно более резкую и внезапную (рисунок XXVIII); моя правая рука с саблей будто бы отражает удар в голову. Я нарочно держал эту руку высоко, чтобы меня не обвинили в том, что для остановки я пользовался обеими руками. Видно, что корпус мой не шелохнулся. Я не испытал ни малейшего толчка, и ягодицы остаются неподвижно на своём месте.

Я противник всякого смещения корпуса, при котором ягодицы отрываются от седла.

В кавалерии обычно учат вставать в стременах и как можно больше подавать корпус вперёд — чтобы колоть. Затем требуют наклоняться вправо и влево, чтобы наносить удары. Мне кажется, достаточно малейшего размышления, чтобы понять: удары можно наносить точно, только если корпус остаётся в равновесии, — иначе бьёшь палкой, а не саблей.

Всякий, кто хоть немного занимался фехтованием, знает, что главное условие, чтобы удары достигали цели, — совершенное равновесие корпуса. Кроме того, если сместиться, чтобы нанести удар вправо, надо вернуться на место, а это два совершенно бесполезных смещения. Если тем временем противник подойдёт слева, ты беззащитен.

В моей посадке изменились только ноги: я приложил их, чтобы подвести зад (читай: скакательные суставы) под центр. Голова лошади ушла за повод от рывка мундштуком. При таком положении лошади мне стоит лишь отдать руку, чтобы мгновенно получить любой нужный аллюр.

Я сознательно употребляю слова «рывок мундштуком», которые в верховой езде никогда не следовало бы употреблять. Но здесь речь идёт о боевой лошади, а искусство, по-моему, в том и состоит, чтобы приучить такую лошадь всё сносить: рывки руками, резкие удары шпор, толчки других лошадей и т. д.

Рисунок XI. — Нажимом обоих шенкелей я поднял лошадь в галоп атаки с левой ноги.

На рисунке XXVIII, остановка, видно, что правая задняя нога подведена под центр глубже левой, и это заставляет лошадь подняться в галоп с левой ноги, поскольку первый темп образует правый скакательный сустав.

На галопе атаки с левой ноги лошадь снята в четвёртый темп скачка, точно так же, как с правой.

См. ещё рисунок XII: Maestoso, обнос влево, первый темп прыжка; и рисунок XIII: Maestoso, обнос влево, второй темп прыжка.

РИСУНОК XI

MAESTOSO, ГАЛОП С ЛЕВОЙ НОГИ.

РИСУНОК XII

MAESTOSO, ОБНОС ВЛЕВО, ПЕРВЫЙ ТЕМП ПРЫЖКА.

РИСУНОК XIII

MAESTOSO, ОБНОС ВЛЕВО, ВТОРОЙ ТЕМП ПРЫЖКА.

Эти рисунки показывают неожиданности, которые вовсе не предназначались для воспроизведения. Фотограф положил на землю доску, чтобы отметить границу, до которой я мог доехать, но лошадь её испугалась, и, когда я шёл в атаку галопом с правой ноги, она перепрыгнула доску, пытаясь уйти влево, и, перенеся вес на эту сторону, сменила ногу. Это был первый темп прыжка. Я сильно атаковал её шпорой слева, чтобы не дать ей унести меня в эту сторону, и мы начали снова. На этот раз она не посмела броситься влево, но опять перепрыгнула доску.

Рисунок XIII снята во второй темп прыжка.

Можно заметить, что обнос и прыжок никак не влияют на посадку всадника, хотя они непредвиденны: при посадке, которую я отстаиваю, никакая неожиданность не выбивает из седла.

Тогда я резко переношу свой вес и вес лошади назад. Благодаря такому перемещению веса перёд облегчается и легко поворачивается как угодно. Принимая так противника справа от себя, легко нанести ему какой угодно удар или отразить его удар. Как только всадник проскочил мимо, я меняю ногу, резко возвращаясь вправо.

Рисунок XV. Полуповорот направо. — Смена ноги и поворот делаются одновременно, в два скачка, и я оказываюсь позади противника. Теперь он в моей власти, если только у него нет лошади, которая поворачивает так же легко, как моя. (По правилам хорошей езды ногу меняют, держа лошадь прямо, чтобы повернуть на следующем скачке.)

См. рисунок XVI. — Лошадь быстро исполняет серию пируэтов направо на галопе, чтобы окружённый всадник мог повернуться лицом во все стороны.

По правилам хорошей езды пируэты должны делаться медленно. Но здесь речь идёт не о тонкой езде. Я хочу доказать, что с хорошо выезженной лошадью можно позволить себе всё.

На школьной лошади — движения в два следа^[1], пассаж^[2], пиаффе^[3], курбеты^[4] и пезады^[5] — я хотел доказать, что если у одного и того же животного можно перебросить вес вперёд и назад, то можно и удерживать его под центром тяжести, а это и есть сбор. Наконец, я хотел доказать, что работать можно в любом из этих трёх равновесий по выбору.

В полуповороте налево лошадь снята почти анфас, в полуповороте направо — в три четверти, в пируэте — в профиль. Положение ног почти одинаковое. Школьная лошадь в полном сборе.

На прямой лошадь собрана до высшей степени, поводья едва натянуты, щёчки мундштука образуют угол едва в 45 градусов. Какой контраст с рисунками X и XI, где я заставляю лошадь сильно опираться на руку!

Лошадь снята в тот миг, когда пассаж в высшей точке. Более правильного во всех отношениях пассажа и желать нельзя: обе диагонали находятся на одинаковом расстоянии друг от друга с точностью до миллиметра.

На пассаже в два следа лошадь снята в положении плечо внутрь, в тот миг, когда поднимается правая диагональ.

РИСУНОК XIV

MAESTOSO, ПОЛУПОВОРОТ НАЛЕВО.

РИСУНОК XV

MAESTOSO, ПОЛУПОВОРОТ НАПРАВО.

РИСУНОК XVI

MAESTOSO, БЫСТРЫЙ ПИРУЭТ НА ГАЛОПЕ НАПРАВО.

РИСУНОК XVII

MAESTOSO, ПЛЕЧО ВНУТРЬ СЛЕВА НАПРАВО.

Сбора немного, чтобы показать лошадь ближе к горизонтальному равновесию, чем к собранному.

РИСУНОК XVIII

MAESTOSO, ТРАВЕРС СПРАВА НАЛЕВО.

Сбора немного, чтобы показать лошадь ближе к горизонтальному равновесию, чем к собранному.

РИСУНОК XIX

MAESTOSO, ПАССАЖ ПО ПРЯМОЙ.

РИСУНОК XX

MAESTOSO, ПЛЕЧО ВНУТРЬ, СЛЕВА НАПРАВО. НА ПАССАЖЕ.

РИСУНОК XXI

MAESTOSO, ПИРУЭТ СЛЕВА НАПРАВО. НА ПИАФФЕ.

РИСУНОК XXII

MAESTOSO, КУРБЕТ.

Скакательные суставы подходят под центр: тогда перёд поднимается и образует первый курбет. В тот момент, когда передние ноги касаются земли, задние делают маленький прыжок как можно дальше вперёд под центр. Перёд снова поднимается и образует второй курбет, и так далее.

Вся ценность курбетов заключена в следующих словах: один курбет должен быть в точности похож на другой по длительности и по пройденному расстоянию. Именно их одинаковость доказывает тонкость берейтора.

Пезада кажется совершенно одинаковой с курбетом, и всё же между ними целая пропасть. Пезаду можно сделать только одну, потому что в этом элементе лошадь, которая должна как можно дольше оставаться присевшей, не могла бы начать снова, не выпрямив скакательных суставов. Пезада должна быть выдержаннее и немного выше курбета, но ненамного. Разницу можно увидеть на двух моментальных снимках. Но как трудно получить и то и другое от одной лошади — так мала разница!

Курбеты делаются как можно медленнее. Перёд должен оставаться в воздухе столько, сколько нужно, чтобы очень медленно сосчитать: раз, два, три — никогда ни больше, ни меньше.

Задние ноги должны каждый раз делать маленький прыжок ровно на 0,30 сантиметра.

В пезаде перёд надо держать в воздухе как можно дольше, но при условии полной неподвижности. Если корпус, голова или любая нога сдвинется — это ошибка.

Что до меня, признаюсь, я затаивал дыхание из страха нарушить очарование этого равновесия. В пезаде надо уметь оставаться по крайней мере столько, сколько нужно, чтобы очень медленно сосчитать до шести. Если удаётся дойти до десяти — это верх совершенства; но если хоть одно копыто сдвинется, пезада перестаёт существовать.

Скакательные суставы должны толкать, сгибаясь как можно больше под центром: это и даёт мягкость и медленность перёду в его движениях вверх и вниз.

Лошадь должна отрываться от земли обеими передними ногами разом. Подъём и опускание переда должны совершаться так медленно, чтобы едва можно было заметить, что он движется. Именно большая гибкость скакательных суставов под центром тяжести позволяет делать эти движения такими медленными и изящными. Но, достигнув высшей точки курбета или пезады, лошадь должна замереть совершенно неподвижно.

Достаточно взглянуть на выражение лошади в этих двух элементах, чтобы понять, насколько она внимательна: об этом говорят уши, насторожённые вперёд.

К несчастью, эти два элемента, курбет и пезада, сняты в тот момент, когда они уже заканчивались и передние ноги готовились к приземлению. Когда эти элементы сняты в высшей точке, ноги от колен до копыт целиком подогнуты под грудь.

В обоих элементах задние ноги не должны быть слишком расставлены. Видно, что у моей лошади ноги почти касаются друг друга.

N. B. — Мне не повезло с моментальными фотографиями. Сначала долгое время стояла неблагоприятная погода. Затем фотограф жил не в Санкт-Петербурге, где живу я, и поэтому мы смогли встретиться только однажды, утром, а сделать удачно от тридцати до сорока моментальных снимков за один сеанс невозможно. Наконец, мои лошади были проданы и должны были отправиться на мыс Доброй Надежды, а так как пароходы ходят очень редко, я не мог отложить их отъезд ради новой встречи. Считаю эти объяснения необходимыми, чтобы стало понятно, почему не все моментальные снимки сделаны в тот момент, когда лошадь лучше всего, и почему не удалось снять все элементы в высшей точке.

Я хотел также показать, что одно и то же животное может доходить до предельного вытягивания ног на прибавленных аллюрах и что это нисколько не мешает ему сгибать и подгибать колени на укороченных.

Итак, от всего, что утверждали берейторы Испанской школы в Вене, ничего не осталось. Но за этим запретом лошадям вытягивать ноги на рыси и на галопе кроется нечто другое, в чём остерегаются признаться.

Берейторы, о которых я говорю, были бы в большом затруднении, если бы им пришлось выезжать лошадь без помощи столбов. Они даже не верят, что к сбору можно прийти одними воздействиями рук и шенкелей. Они так погрязли в рутине и так злоупотребляют столбами, что считают невозможным получить сбор, не привязав бедное животное очень коротко в столбах и не донимая его шамбриером. Это уже не верховая езда. С той минуты, как человек покидает седло, он перестаёт заниматься верховой ездой^[1]. Такой работе можно дать любое название: для меня это избиение младенцев.

И потом, какой сбор получают эти берейторы? Ложный сбор, действующий снизу вверх, вместо истинного, действующего сзади вперёд. Вот почему их лошади нетерпеливы, топчутся на месте и путают все аллюры. Говоря, что эти берейторы уже не на высоте своих предшественников, я, стало быть, не думаю, что ошибся.

Они написали книгу, в которой, разумеется, превозносят собственные заслуги. Они говорят, между прочим, что лошадь может выучить только одно упражнение — прыжок или элемент. Я прекрасно понимаю, что при их способе действовать, если бы они попытались научить своих лошадей нескольким вещам, бедные животные в конце концов всё бы перепутали, потому что подвязки, столбы и шамбриеры их отупляют.

Ничто не указывает лошади, что для такого-то элемента или движения больше или меньше действуют шенкелями, что для другого дают больше свободы голове или шее и что непрерывными перемещениями веса — то лошади, то всадника — обращаются к её памяти. Именно человек, существо более разумное, может передать лошади часть своей способности помнить и рассуждать. А это возможно только с помощью рук и шенкелей, которые дают лошади понять требования всадника и закрепляют их наградами или наказаниями, повторяемыми, но данными в точно нужный момент. Те, кто пользуется какими бы то ни было приспособлениями, не могут выезжать лошадей в истинном смысле слова.

Итак, при первой же попытке с венскими лошадьми мне удалось получить хорошие естественные аллюры, а это основа всякой верховой езды, потому что лошадь с хорошим шагом, хорошей рысью и хорошим галопом годится для всего.

Из школьных элементов я получил пассаж, пиаффе, курбеты, пезады и каприоли. Но чем я вправе гордиться — так это тем, что достиг этого результата без столбов, корды, капцунга и каких бы то ни было вспомогательных средств.

Я первый проделал это изучение работы старых мастеров, оставаясь в седле. Я выполнил эту работу в цирке Кремзера в течение 1897 года, где занято около двухсот человек, а затем в цирке Чинизелли, где закончил её в феврале 1898 года. В этом цирке занято триста человек. Вот, значит, пятьсот человек, которые могут это засвидетельствовать.

Главное, что я хочу подчеркнуть, вот что: как бы ни выезжали лошадь — в руках с хлыстом, в столбах или любым другим способом, — на каждом шагу натыкаешься на неожиданные сопротивления, которых невозможно предвидеть. Средства твои ограничены, потому что ежеминутно совершаешь ошибки, причин которых не знаешь: недостаёт основных принципов.

Если же оставаться в седле, нет ни неожиданностей, ни пределов: лошадь тогда приучена уступать воздействиям рук и шенкелей. Находишься в постоянной связи с её мозгом и можешь научить её какому угодно числу разных элементов, и она не будет их путать, потому что воздействия можно дозировать. Каждый нажим шенкелей или натяжение поводьев, как бы слабы они ни были, несут особое указание. Поэтому всякое усилие ради настоящей верховой езды имеет смысл. Для берейтора, сидящего в седле, горизонт ничем не ограничен. Те, кто пользуется любым другим способом, не могут добиться, чтобы лошадь их понимала, потому что им никогда не удаётся обратиться к её разуму, — по той простой причине, что руки и шенкеля они заменяют приспособлениями. Живые средства управления они подменяют мёртвыми.

Сидя на лошади, а не стоя рядом с ней, мы чувствуем, как наши нервы и её нервы звучат в унисон. Мы чувствуем не только то, что происходит с лошадью, но и то, что сейчас произойдёт, и можем расстроить её капризы прежде, чем она успеет их исполнить.

ПРИЛОЖЕНИЯ

I. ОБ УПОТРЕБЛЕНИИ ТРЕНЗЕЛЬНОЙ УЗДЕЧКИ ПРИ ВЫЕЗДКЕ МОЛОДЫХ ЛОШАДЕЙ

Во всех кавалериях молодых лошадей по шесть-восемь месяцев, а иногда и целый год, ездят на трензельной уздечке. Поступая так, их не только ничему не учат, но и теряют драгоценное время, утомляя их и прививая им пороки.

Трензельная уздечка хороша только для совершенно невыезженных лошадей, то есть для тех, у кого никогда ничего не было во рту.

В первые дни трензельная уздечка полезна, чтобы приучить лошадь терпеть во рту кусок стали, а затем — чтобы водить её в поводу или гонять на корде. Если пользоваться ею дольше, она становится вредна. Утверждают, что, как можно дольше езжая лошадь на трензельной уздечке, делают её гибкой, не утомляя. Я утверждаю обратное и попробую это доказать.

Рассмотрим лошадь при разных положениях головы и шеи. Отдадим себе отчёт в том, какую работу она проделывает, борясь с усилиями всадника, и к чему это приводит.

Возьмём лошадь, которая несёт голову и шею высоко. Что может сделать в этом случае трензельная уздечка? Ничего, разве только поранить углы губ. Если отдать всё, лошадь продолжает нести голову и шею в том же положении. Это уже дурной урок. Если тянуть, голова всё больше уходит к горизонтали, а шея выворачивается, потому что трензель может действовать на беззубые края только при условии, что голова поставлена вертикально.

Если же, напротив, лошадь несёт голову и шею низко, поневоле приходится пытаться их поднять. В этом случае углы губ ранят ещё сильнее, потому что нельзя поочерёдно действовать трензелем и мундштуком. Лошадь, отбиваясь головой и шеей, учится упираться в руку и часто совсем её пересиливает.

Поскольку, несмотря на все эти усилия, ей не удаётся прекратить боль в углах губ, она прибегает к языку: просовывает его между удилами и углом губ, чтобы смягчить страдание.

Вот сколько пороков прививают лошади! Пороки эти будут проявляться часто, если не всегда. Не говоря уже об утомлении поясницы и скакательных суставов, которым приходится прилагать усилие, чтобы толкать машину вперёд: иначе она остановилась бы^[1].

Работая лошадь на мундштучной уздечке, состоящей из мундштука и трензеля, избегают всех этих неудобств. Мундштук должен быть мягким и без цепочки. Пользоваться следует только трензелем, пока его хватает, чтобы добиться желаемого. Мундштук должен вступать в дело всякий раз, когда трензель этого не достигает.

Трензельные поводья нужно держать раздельно, по одному в каждой руке, между большим и указательным пальцами. Мундштучные поводья — в левой руке: левый повод проходит под мизинцем, правый — между средним и безымянным пальцами, концы выходят между большим и указательным.

Так мы действуем на беззубые края в двух разных точках: выше — трензелем, ниже — мундштуком. Действуя поочерёдно, мы не даём лошади взять слишком сильную опору ни на трензель, ни на мундштук. Благодаря такой поочерёдной игре трензеля и мундштука рот всегда остаётся свежим и удаётся избежать онемения беззубых краёв, от которого происходит большинство неприятностей.

Если лошадь задирает голову (голова слишком высоко, нос вытянут), только мундштук может её опустить и поставить вертикально.

Если голова и шея опущены, их поднимают трензельными поводьями, но обычно лошадь бросается из одной крайности в другую и, неся голову слишком низко, затем вскидывает её слишком высоко. Здесь мундштук служит регулятором и останавливает голову в ту минуту, когда она проходит вертикаль.

Такой игрой мы не даём лошади бить головой. Это подготовка к постановке. Вместе с тем эта работа избавляет зад от усилий, столь вредных для молодых лошадей^[1].

На трензельной уздечке приходится бороться с усилиями рта силой рук, и тем самым лошадь учат употреблять свои силы против всадника — средство, к которому она будет часто прибегать и которое ей и без того достаточно подсказывает инстинкт, так что учить её этому незачем.

На мундштучной уздечке всё сводится к тонкой игре пальцев, при которой лошадь не может найти ни долгой, ни слишком тяжёлой опоры.

Одно из главных дел — показать лошади её бессилие перед человеком. С самого начала нужно дать ей понять, что её силы не могут бороться с умом и ловкостью всадника. Одна трензельная уздечка даёт ей средство успешно употреблять свои силы против нас.

Мундштучная уздечка не даёт ей осознать собственные силы. С одной трензельной уздечкой нельзя делать противодействий: отсюда и всё зло.

Я считаю, что хорошо выездить молодую лошадь на одном мундштуке или на одном трензеле невозможно. Мундштук опускает, трензель поднимает, и нужно сочетание обоих, чтобы с успехом бороться с уже усвоенными дурными привычками или не дать невыезженной лошади приобрести пороки.

Трензельная уздечка превосходна для скаковых лошадей, которых до известной степени нужно учить тянуть повод.

Мне могут возразить, что у рядовых слишком жёсткая рука для поочерёдной игры мундштуком и трензелем. Я только что проверил это на людях, которых не готовил сам.

Зимой 1899–1900 года мне дали восемьдесят молодых лошадей трёх с половиной лет, совершенно зелёных, ни разу не бывших под седлом и под уздечкой. Среди них было сорок чистокровных кобыл императорского конного завода для офицерских курсов и сорок лошадей всевозможных пород и всякой степени кровности, которых выезжали простые солдаты. Выездка была закончена за пять месяцев.

Все эти лошади вышли удачными. Ни одна не носит голову криво, не высовывает язык и не тянет повод.

Вот преимущество отказа от работы на трензельной уздечке. В этом я совершенно согласен с великим Боше.

II. О СГИБАНИЯХ

Поскольку не мне писать научный труд, я не вхожу в подробности и не показываю, на какие мышцы мы действуем в тех или иных случаях: для этого пришлось бы ежеминутно прибегать к анатомии. И всё же в интересах тех, кто делает сгибания, считаю полезным дать одно указание, не лишённое ценности.

Прямые сгибания должны приводить к тому, чтобы околоушные железы выступали наружу. Эти железы ограничены сверху ушами, снизу горлом, сзади шеей, спереди щеками (Губо и Барье, De l'extérieur du cheval). Они находятся как раз в сгибе между головой и шеей. Понятно, что при таком расположении они дают драгоценный признак сначала при постановке, а затем при сборе. Формой они приблизительно с куриное яйцо и очень твёрдые. Пока они не «выходят», то есть пока не выступают наружу, они мешают сгибу в затылке. Вытолкнуть их наружу может только сгибание, сделанное при высокой шее, когда нос подводят к вертикали. У некоторых лошадей это довольно легко, но не всегда, и пока околоушные железы не выходят, затылок не может уступить полностью, даже при доброй воле лошади. Можно с уверенностью сказать, что ключ к заду находится в затылке, и наоборот.

Берейтор мог бы без конца делать сгибания шеи и так и не заставить околоушные железы выступить, если сгибание делается не в затылке. Именно поэтому сгибания, сделанные без достаточного подъёма шеи, оставляют лошадей тяжёлыми в руке. Такие лошади бывают то за рукой, то впереди руки, то есть переходят от крайней лёгкости к крайней тяжести, но не могут опираться на руку ни легко, ни постоянно, — а это в конечном счёте и есть идеал.

Всё время, пока я держу лошадей в сборе, околоушные железы хорошо видны и возвращаются на место, когда я отдаю руку и шея вытягивается. Они очень заметны, когда делаешь прямые сгибания в руках. Известно, что тогда нужно сначала поднять шею и голову, а затем постараться подвести нос к вертикали, действуя на нижнюю челюсть. Раскрываясь, она поднимает щёки, и задняя часть щёк при каждом сгибании понемногу выталкивает околоушные железы наружу.

От этой гимнастики околоушные железы выходят всё легче, и по мере того как они выходят, нос всё ближе подходит к вертикали, потому что препятствие, мешавшее в месте соединения головы и шеи, то есть там, где должен быть сгиб, исчезло. Но непременное условие (sine quâ non) — чтобы голова не следовала за уступкой нижней челюсти: голова и шея должны оставаться неподвижными, к вертикали должен опускаться только нос.

Я никогда не стремлюсь сделать гибкими мышцы шеи. Напротив, я хочу, чтобы они сохраняли всю свою твёрдость: это единственный способ заставить согнуться мышцы затылка. Очевидно, что до известной степени можно собрать лошадь и без сгибания в затылке. Но поскольку в этом случае голова и шея недостаточно высоки, естественно, лёгкость не так велика, а движения переда неизбежно ниже и скованнее. Лошадь не может быть блестящей и иметь широкие движения, потому что не может подняться на руку, имея шею низкую и вялую. В таком положении она слишком легка, пока остаётся за рукой (зажата сзади), а если хотят вывести её из зажатости, становится слишком тяжёлой. Не удаётся удержать её на руке с лёгкой опорой, при едва натянутых поводьях.

Только в этом положении лошади удобно, и у неё нет никаких причин стараться из него выйти. Перёд, будучи высоким, неизбежно лёгок, а лёгкая опора, которую она постоянно сохраняет, ей не мешает, потому что она может менять положение носа от вертикали до двух-трёх сантиметров впереди неё. Но заходить за вертикаль она не может: сгиб, находящийся только в затылке, не даёт ей уйти за повод.

III. КРИТИКА КРИТИКА

Этим летом я видел в Сомюре, как г-н де Сен-Фаль ездил на двух лошадях высшей школы.

Если бы г-н де Сен-Фаль не опубликовал труда о верховой езде^[1], я мог бы только хвалить его мастерство, потому что у него настоящий талант берейтора, которому я охотно отдаю должное.

Но поскольку он написал книгу, чтобы возвыситься над всеми берейторами прошлого и настоящего, я ожидал увидеть берейтора выдающегося — и был несколько разочарован.

У г-на де Сен-Фаля хорошая рука, тонкая, но не искусная. Ноги поставлены очень хорошо и охватывают лошадь по всей длине; движений у него очень мало, но в седле он, по-видимому, чувствует себя неловко.

Своих лошадей он держит очень прямо — и это хорошо; но лошади эти работают вяло и словно спят. Зад высокий и скованный; и в два следа, как и во всех косых движениях, зад сильно уходит в сторону, вместо того чтобы подводиться под центр.

У лошадей г-на де Сен-Фаля перёд тащит за собой зад, а это противоположно хорошей верховой езде. Это естественно вытекает из его системы, которая не признаёт шпору средством управления. В этом он расходится со всеми великими берейторами, чьё мастерство бесспорно.

Боше опубликовал свой первый труд в 1840 году; он существенно отличается от его последней книги, вышедшей в 1874 году, тридцать четыре года спустя.

В первой книге Боше рекомендовал шпору до крайности. В последней он советует пользоваться ею не так энергично. Многие заключили отсюда, что его последняя манера выше первой.

Правда же в том, что своих чудесных лошадей — Partisan, Capitaine, Buridan, Stades и других — он выездил именно первой манерой.

Пусть мне докажут, что он выездил хоть одну лошадь, применяя вторую.

Г-н де Сен-Фаль напрасно написал свою книгу, не достигнув полной зрелости таланта: я считаю, что в нём есть задатки большого берейтора, но при одном непременном условии (sine quâ non) — чтобы он был совершенно честен перед самим собой. А пусть он позволит мне сказать, не в обиду ему, что его книга в этом отношении удовлетворяет меня недостаточно.

Например, на странице 85, в главе III своей книги, г-н де Сен-Фаль говорит такую чудовищную вещь:

«Под работой в руках понимают способ работать лошадь, оставаясь на земле, вместо того чтобы на неё сесть.

Выездка лошади, которую так обучают, немного похожа на обучение человека, который хотел бы научиться плавать, не входя в воду».

Нужно ли указывать г-ну де Сен-Фалю, что он сказал бессмыслицу? При выездке лошади речь идёт о том, чтобы научить послушанию животное, всаднику учиться нечему: он учит. Пловец не может претендовать на то, чтобы чему-то научить воду, — ученик здесь он. Значит, сравнение г-на де Сен-Фаля ложно.

Новое противоречие: на странице 86 г-н де Сен-Фаль говорит: «Работа в руках — всего лишь ФОКУС, которым всадник восполняет свою неспособность».

Несколькими строками ниже г-н де Сен-Фаль рекомендует работу в руках в двух случаях:

«1° когда имеешь дело с нервной, раздражительной или опасной лошадью и т. д.;

2° когда хочешь наказать лошадь энергичнее, чем можно сделать это верхом».

Мой ответ на это:

1° начиная с работы в руках, как раз избегаешь случаев, указанных г-ном де Сен-Фалем;

2° я против всякого наказания с земли. Берейтор, достойный этого звания, должен иметь достаточно смелости, чтобы дать самое энергичное наказание, сидя в седле.

На странице 120 г-н де Сен-Фаль добавляет:

«В некоторых обстоятельствах может быть полезно спешиться, чтобы наказать лошадь».

Не допускаю, чтобы такая мысль могла прийти в голову берейтору. Мне было бы стыдно слезть с лошади, чтобы придать больше энергии своим урокам.

Ещё одно:

«К этому приходится прибегать и тогда, когда энергии, которой располагаешь верхом, недостаточно, или когда боишься быть выбитым из седла!!»

Я только что сказал, что энергия, которой располагаешь верхом, никогда не должна уступать той, что можешь развить на земле. А что до страха быть выбитым из седла, то берейтор, достойный этого звания, не может знать такого чувства.

Страницы 88 и 89. — Для норовистой лошади, той, у которой все пороки, г-н де Сен-Фаль рекомендует крайнюю мягкость. Перед лошадью, на которой сидит всадник, он ставит помощника с запасом лакомств: морковью, овсом, сахаром. Он зовёт ещё одного помощника, чтобы вести лошадь под уздцы, и ещё одного сзади, чтобы толкать её вперёд.

Итак, решено: для норовистой лошади г-н де Сен-Фаль рекомендует мягкость. Не смею подчёркивать нелепость картины, которую он нам рисует, впрягая под предлогом выездки четырёх человек в свою верховую лошадь. Таких средств не примет ни один берейтор. Хочу верить, что через несколько лет г-н де Сен-Фаль откроет, что единственное лекарство от норовистости — посыл вперёд шпорами, при надобности с помощью хлыста.

Сделав это открытие, он с удивлением обнаружит, что вместо того чтобы вчетвером наваливаться на несчастную лошадь, достаточно одного берейтора, знающего своё ремесло.

Но для бедного животного (см. страницу 122), у которого не было другого порока, кроме того, что оно «приземлялось после препятствия, давая серию ударов спиной», г-н де Сен-Фаль меняет тактику. Чтобы наказать лошадь, он пользуется «двумя скрученными кусками проволоки, чуть длиннее хлыста, толщиной вдвоём с половину мизинца».

И вот как г-н де Сен-Фаль повествует о результате такого лечения:

«При первом же ударе лошадь, крепко удерживаемая, принялась бешено прыгать, и это доказало мне, что я попал верно. Оружие и в самом деле было хорошее: дав несколько ударов, я увидел, что кожа каждый раз рассекается».

Уверен, что окажись на месте г-на де Сен-Фаля такой берейтор, как г-н де Контад, или любой берейтор либо помощник берейтора Сомюра, он сел бы на лошадь и прыгнул бы на ней двадцать, тридцать раз, энергично высылая её вперёд после прыжка, пока лошадь не отказалась бы от ударов спиной.

Страница 248. — Г-н де Сен-Фаль пишет, «что некоторые авторы признают себя неспособными выезжать чистокровных кобыл».

Если он имел в виду меня, как я имею основание думать, отвечу ему: «Я действительно никогда не покупаю кобыл для выездки в высшей школе. Чистокровные кобылы слишком часто мочатся от шпоры или норовисты и неприятны для клиентов».

Страницы 251 и следующие. — Г-н де Сен-Фаль говорит о пиаффе ballotté (с перекатом с переда на зад), но он его не понял.

Это пиаффе изобрёл Боше, и я исполняю его так же, как он, то есть правая боковая пара ног пиаффирует на месте, а левая боковая пара делает движение вперёд и назад. Но главная трудность этого движения в том, что удары должны оставаться диагональными.

Страница 250. — Г-н де Сен-Фаль снова метит в меня по поводу пассажа назад и галопа назад — за то, что я сказал, будто осаживаю посадкой. Он выводит отсюда, что мои лошади идут в пустоту. Достаточно быть добросовестным, чтобы увидеть, что, когда я осаживаю, мои поводья натянуты и, следовательно, лошадь энергично идёт в руку.

Страница 260. — Г-н де Сен-Фаль утверждает, что придумал «двойной испанский шаг», когда лошадь на шагу дважды поднимает одну и ту же переднюю ногу.

Но я делал испанскую рысь в два темпа и описал её в 1890 году, то есть тринадцать лет назад, в моих Principes de Dressage et d'Équitation.

Книга г-на де Сен-Фаля, хотя и не датирована, вышла по меньшей мере на восемь лет позже моей.

Страница 276. — Говоря о галопе назад, г-н де Сен-Фаль в своём примечании пишет, «что на шагу, на рыси и на пассаже каждая нога всегда ставится позади парной ей ноги и что нет причин, чтобы на галопе было иначе».

Не понимаю, как такой тонкий всадник, как г-н де Сен-Фаль, может не знать, что на галопе пара ног, с которой лошадь галопирует, всегда должна ставиться впереди парной. Можно подумать, что эту фразу писал не он.

В другом месте книги г-н де Сен-Фаль говорит, что выезжает своих лошадей без шпор и без цепочки. Одно неизбежно вытекает из другого. Где нет посыла (шпор), там не нужна и узда (цепочка).

Однако я видел, как г-н де Сен-Фаль работал двух лошадей в Сомюре со шпорами и с цепочкой. Когда я выразил удивление, его сослуживцы со смехом ответили мне:

«Мы никогда не видели берейтора с такой большой коллекцией шпор: он их очень часто меняет!»

В своей книге Dressage et emploi du cheval de selle г-н де Сен-Фаль заявляет:

на странице 274 — что делает галоп назад;

на странице 283 — что добивается галопа на трёх ногах.

Эти элементы возможны, раз я добивался их на разных лошадях. Но если мне иногда и доводилось видеть их пародию, точного исполнения я не видел никогда. Из всех утверждений г-на де Сен-Фаля я особенно отмечаю одно: на странице 287 своей книги он говорит, что добивается смен ноги на галопе назад!

Я в верховой езде как святой Фома: верю только тому, что вижу. Поэтому я хотел бы дать г-ну де Сен-Фалю возможность показать чудеса, которые он, по его словам, исполняет. Но я настолько уверен, что он ошибается, что предлагаю ему пари со ставкой от тридцати су до десяти тысяч франков, на его выбор.

В члены жюри, призванного вынести мотивированное решение, я предлагаю: генерала Лота; генерала де Бельгарда, мой идеал в верховой езде; подполковников де Контада и Варена — всех бывших главных берейторов Сомюра; затем капитанов-берейторов де Монжу и Фелина.

Надеюсь, что такой состав жюри удовлетворит г-на де Сен-Фаля и что он будет горд быть судимым равными себе.

Итак, я прошу г-на де Сен-Фаля исполнить перед этим жюри:

1° галоп на трёх ногах;

2° галоп назад;

3° смену ноги на галопе назад.

Хотелось бы верить, что он охотно согласится.

IV. ДИАГОНАЛЬНАЯ ЕЗДА В ДВИЖЕНИИ ВПЕРЁД

АЛЬБОМ ВЫСШЕЙ ШКОЛЫ ВЕРХОВОЙ ЕЗДЫ

Капитана Ж.-Б. ДЮМА

Под этим заглавием капитан Ж.-Б. Дюма выпустил труд с многочисленными, очень хорошо исполненными фотогравюрами, особенно теми, где изображены прыжки через препятствия и лошадь со всадником сохраняют идеальное положение для прыжка. Есть в нём и весьма интересное исследование механики движений лошади с рисунками в подтверждение. Считаю полезным просто изложить следующие критические замечания.

Страница 26: лошадь в полном скачке карьера держит голову и шею не так, как лошадь на скачке. У скаковой лошади голова и шея вытянуты на высоте хребта, а иногда и ниже. Лошадь капитана Дюма несёт голову и шею слишком высоко, чтобы правильно показать скаковой ход. Похоже, что она идёт хорошим прибавленным галопом. Но действительно ли она пробегает восемнадцать метров в секунду, как говорит капитан Дюма? Не думаю, чтобы до сих пор хоть одна лошадь показала такую скорость: это больше километра в минуту!

Капитан Дюма говорит на странице 3, что его лошади всегда легки. Зачем же тогда он применяет трензель с блоками, который можно видеть на нескольких рисунках? Такой трензель обычно применяют только для лошадей, которые тянут повод.

Совершенно я не согласен с автором в вопросе о галопе назад. Здесь я не могу воспроизвести все рисунки капитана, потому что этому галопу их посвящено не меньше десяти. Чтобы сравнить его лошадь с моим Germinal, я беру то, что капитан Дюма называет вторым темпом галопа назад, потому что и моя лошадь снята на втором темпе. Посмотрим, в чём разница^[1].

Его лошадь в опоре на правую диагональ. В этом утверждении две грубые ошибки. Первая: на галопе с правой ноги второй темп образует левая диагональ. Вторая: на галопе с правой ноги не может быть правой диагонали. Капитану Дюма не следовало бы этого не знать, раз он занимается исследованием механики движений.

Germinal идёт галопом с левой ноги, второй темп. Всё в его положении выдаёт аллюр галопа. Не могу сказать того же о другой лошади. У Germinal первый темп образовала правая задняя нога, второй темп образует правая диагональ, то есть правая передняя и левая задняя ноги. Только левая задняя нога ставится чуть раньше правой передней. Обе готовы коснуться земли и образовать правую диагональ галопа с левой ноги, как на обычных галопах.

Я вполне согласен с г-ном Дюма, когда он говорит, что в галопе назад четыре темпа. Но совсем не согласен с ним в порядке постановки ног. В моём галопе назад я получаю совершенно те же четыре темпа, и в том же порядке, что и в карьере. Моя гравюра это подтверждает. А именно, для галопа с левой ноги: первый темп — правая задняя нога; второй темп — левая задняя нога; третий темп — правая передняя нога; четвёртый темп — левая передняя нога.

РИСУНОК XXIII

GERMINAL, ГАЛОП НАЗАД (ФИЛЛИС).

ГАЛОП НАЗАД (КАПИТАН ДЮМА).

Капитан Дюма находит для галопа с правой ноги: первый темп — левая задняя нога, и это верно; второй темп — правая передняя нога, и это неверно, потому что второй темп должна образовать правая задняя, как автор и находит в карьере; третий темп — левая передняя нога. Это было бы верно, если бы второй темп образовала правая задняя нога, потому что тогда обе они составили бы левую диагональ галопа с правой ноги. Между третьим и четвёртым темпом, по словам капитана Дюма, происходит ускользание зада. Замечу, что искусство берейтора как раз и состоит в том, чтобы не дать заду ускользнуть.

Я не утверждаю, что капитан не нашёл порядок постановки ног именно таким, как он его описывает. Я даже уверен, что иначе он найти его и не мог, потому что его лошадь зажата сзади, а у всякой зажатой сзади лошади передняя нога ставится в диагонали раньше задней. У лошади в посыле и в карьере задняя ставится раньше передней: в этом и разница между нашими лошадьми.

В карьере капитан Дюма находит темпы в том же порядке, что и я. Только я нахожу те же темпы в том же порядке и в моём галопе назад, а он в своём галопе назад находит обратный порядок.

Посмотрите на Germinal. Его передние ноги остались на вертикали, колени согнуты, как на обычном галопе, и чуть выдаются вперёд груди, нос немного впереди вертикали. Я тяну его назад посадкой и шенкелями, которые одновременно служат мне, чтобы держать его в сборе. У лошади капитана Дюма мы видим всё наоборот: передние ноги заходят за вертикаль — отсюда это скрюченное положение. Лошадь стоит под себя. Всадник тянет поводья силой, а лошадь в противовес упирается в руку. Это доказывают непомерно раскрытый рот и нос за вертикалью.

Страница 87: капитан Дюма говорит: «Гибкую и энергичную лошадь с очень хорошей поясницей и скакательными суставами довольно быстро подводят к галопу назад, работая её на лёгком обратном склоне (?) с упругим грунтом и требуя от неё набросков элементов прыгуна вне столбов — без подъёма, но с предельным сбором».

Признаюсь, я ничего не понимаю в этом языке: ведь это значит предполагать в лошади больше ума, чем во всаднике, раз от неё требуют одного в надежде, что она сделает другое.

Капитан Дюма часто повторяет в подписях к рисункам: «Предельный сбор назад». Это полная противоположность верховой езде, которая допускает сбор только в движении вперёд. Для галопа назад я применяю те же принципы, что и для галопа вперёд, всегда высылая лошадь на руку. Лошадь капитана ответила на его требование, но не на его надежду. Всадник требовал от неё прыжков без подъёма, и лошадь их исполнила. Если бы он, по правилам, потребовал от неё галопа назад, он, может быть, его и получил бы.

В верховой езде всегда надо стремиться к простоте, а капитан делает совсем наоборот. Движение, при котором лошадь идёт, вытягивая передние ноги, он называет то одним именем, то другим: испанский шаг, шаг новобранца, жамбетта на ходу, — это ребячество. Раз движение всё время одно и то же, хватит одного названия.

Спешу добавить, что вытягивания сделаны очень хорошо и лошадь хорошо уравновешена. О пассаже замечания те же: хорошее исполнение, лошадь хорошо уравновешена, но слишком много названий для одного движения.

Что до прыжков вне столбов, то ни один из них не заслуживает в верховой езде названия. Лошади ужасно уходят за повод, ноги у них висят, спина горбится. У всех у них силуэт лошади, которая сопротивляется, а не той, что повинуется.

Пока капитан объяснял и описывал то, что знал, он был прав, и движения были исполнены превосходно. Но как только он взялся рассуждать о галопе назад и о прыжках, он пустился в путешествие по неведомым землям.

V. ПРЫЖКИ

В верховой езде, строго научно, существует три прыжка^[1]: крупада, баллотада и каприоль.

Во всех трёх прыжках положение переда должно оставаться одним и тем же: лошадь хорошо в руке, шея согнута колесом^[2] и хорошо опирается на мундштук. Когда лошадь выходит из руки, прыжок перестаёт принадлежать искусству. Колени должны сгибаться, а нижняя часть ног, от колена до копыта, должна как можно плотнее прижиматься под грудью и оставаться там всё время прыжка.

Сначала лошадь должна уметь делать курбет: это непременное условие (sine quâ non) классического прыжка. Когда лошадь в курбете, перёд уже почти выполнил свою долю прыжка. Но поскольку весь вес массы лежит на скакательных суставах, в этом положении трудно добиться от них нужного толчка. Поэтому зад должен следовать за передом так близко, чтобы все четыре ноги отрывались от земли почти (но не совсем) одновременно. В ту минуту, когда шенкеля всадника поднимают зад, его рука должна поддерживать перёд и не давать ему опуститься раньше зада. Самая большая трудность — добиться достаточной гибкости скакательных суставов лошади, чтобы получить курбет. Но и этой гибкости мало, если не удаётся подвести скакательные суставы под центр и удержать их там: это сбор, доведённый до крайней степени.

РИСУНОК XXIV

КРУПАДА.

БАЛЛОТАДА.

Все старые великие берейторы без исключения показывают нам, что курбета они добивались в столбах. Думаю, что я единственный, кто добился того же, выезжая лошадь из седла.

Прыжок — не работа человека с талантом, если передние ноги вытягиваются: это считается самой грубой ошибкой. В каждом прыжке меняет положение только зад, и от его положения прыжок и получает название.

В крупаде, названной так потому, что работает один круп, он в высшей точке прыжка должен подняться на высоту холки. Корпус тогда оказывается в том же горизонтальном положении, что и тогда, когда лошадь стоит прямо на всех четырёх ногах. Задние ноги подобраны под живот, копытами к передним, и кажется, что все четыре подковы вот-вот коснутся друг друга^[1].

В баллотаде задние ноги подбираются, как в крупаде, но, вместо того чтобы идти к передним, удаляются от них, показывая подковы назад. Кажется, что лошадь хочет ударить задом, но делать этого не должна^[2].

Каприоль — тот же прыжок, с той разницей, что лошадь должна ударить задом, но только когда круп стоит горизонтально с холкой. Ни в коем случае и ни в какую минуту круп не должен быть выше переда. Высота переда всегда должна преобладать^[3].

Во всех этих прыжках лошадь должна опускаться на землю, оставаясь в горизонтальном положении, касаясь земли всеми четырьмя ногами одновременно. Если удаётся настолько поддержать перёд, чтобы задние ноги коснулись земли первыми, — это превосходно.

Итак, есть три ошибки, которые мешают этим прыжкам быть классическими. Первая — когда лошадь выходит из руки, вторая — когда она вытягивает передние ноги во время прыжка, и третья — когда перёд ниже зада.

Эти прыжки, исполненные по правилам, мягки. В Сомюре показывают противоположное, и нужно быть хорошим всадником и иметь большую привычку, чтобы удержаться на тамошних лошадях.

Если я критикую Сомюр, то, конечно, не ради удовольствия его порицать. Я далёк от такого чувства. Но поскольку Сомюр, бесспорно, первая школа верховой езды в мире, в нём не должно бы найтись ничего, за что можно упрекнуть. Эта школа сохранила классические традиции во всей верховой езде. Почему же она не поступила так же с прыжками? Пишу эти строки и не могу не улыбнуться: ездок, выступавший в цирках, проповедует принципы правительственной школе — мир перевернулся.

Возвращаясь к занимающему нас вопросу: главная трудность — научить лошадь хорошо сгибаться в скакательных суставах. По возможности она должна сидеть — в этом великий секрет школы прыжков. Если скакательные суставы остаются скованными, никакой разницы с сопротивлением нет. Во всяком случае, это доказывает, что животное прыгает как хочет, а всадник тут ни при чём. Но поскольку в верховой езде всё взаимосвязано, если скакательные суставы сгибаются, лошадь остаётся в руке, пружины сгибаются одновременно на обоих концах — рот спереди и скакательные суставы сзади: это гармония и полное согласие.

РИСУНОК XXV

КАПРИОЛЬ.

Со скованными скакательными суставами лошадь может держать голову и шею как ей вздумается, потому что остаётся им хозяйкой, а если поднимется чуть выше, рискует опрокинуться. В первом случае никакой опасности нет. Второй, напротив, очень опасен.

Мне посчастливилось найти альбом, где собрана вся работа трёх знаменитых лошадей Боше: Partisan, Capitaine и Buridan. Беру оттуда гравюру, на которой Боше, по его словам, «в пезаде». Как мог столь тонкий берейтор так ошибиться? Если, из нужды произвести впечатление на публику или по любой другой причине, он хотел поставить лошадь на дыбы, ему следовало сказать: «Capitaine на свечке», — и никто не имел бы права его упрекнуть. Но впасть в столь грубую ошибку — признаюсь, это выше моего понимания.

В ту пору сочинения старых мастеров о пезаде уже существовали, и Боше оставалось лишь заглянуть в них.

Посмотрите на скованные скакательные суставы и на передние ноги, вытянутые во всю длину: можно подумать, что Боше намеренно выставил напоказ две самые тяжкие ошибки. Единственное, что заслуживает похвалы, — голова лошади остаётся в руке (хорошо поставлена)^[1]. Но не будем забывать, что лошадь здесь нарисована по тому идеалу пезады, который составил себе великий берейтор^[2].

Сравните эту пезаду с пезадой на рисунке XXVI, где я в пезаде на Maestoso^[1].

Из того же альбома я беру гравюру «Capitaine: остановка» и признаюсь, что был о Боше другого мнения. Я плохо понимаю, зачем берейтору такая затрата сил, раз лошадь выезжена. Правда, в положении берейтора ничто не выдаёт применения силы, зато в положении лошади выдаёт всё. Несчастная лошадь словно валится на седалище. Перёд у неё упёрт, и передние ноги изо всех сил отталкивают животное назад. После такой остановки она не смогла бы сделать ни шагу вперёд. С какого аллюра Боше делал эту остановку? Он этого не говорит, а положение ног на земле ничего не подсказывает^[2].

Вот текст, который Боше даёт о своей остановке. Я переписываю его дословно из-под гравюры:

«Араб, полагаясь на совершенство сложения своей лошади, мчится во весь опор и резко останавливается, не подозревая, каких мучительных усилий это стоит лошади. Какое же сложение, какая энергия нужны ей, чтобы выдерживать эти резкие движения, не имеющие ничего общего со здравой верховой ездой».

Боше, кажется, не замечает, что сказанное им об арабе он мог бы отнести и к себе. Мой идеал остановки в том, чтобы останавливались одни ноги, а корпус оставался в положении посыла. Для сравнения я велел снять остановку двух разных лошадей, Povero и Maestoso; обе остановки сделаны с прибавленного галопа^[3].

РИСУНОК XXVI

БОШЕ. — CAPITAINE В ПЕЗАДЕ.

ФИЛЛИС. — MAESTOSO В ПЕЗАДЕ.

РИСУНОК XXVII

БОШЕ. — ОСТАНОВКА

ФИЛЛИС. — ОСТАНОВКА (POVERO).

РИСУНОК XXVIII

ФИЛЛИС. — ОСТАНОВКА (MAESTOSO).

Я непременно хотел показать свою остановку на двух разных лошадях — одну со стороны крупа, другую в профиль, — чтобы со всех сторон подчеркнуть прямые скакательные суставы в противоположность суставам, согнутым (до крайности), у лошади Боше. Та садится назад, а мои, оставаясь на руке, показывают корпус в посыле, остановленный лишь неподвижностью ног.

Я только что выделил слово «сидеть», потому что оно требует пояснения. Я не люблю, когда о лошади говорят, что она «сидит на заду»: это подразумевает езду — а следовательно, и движения — сверху вниз. Мои принципы совсем иные. Я требую, чтобы все движения выполнялись сзади наперёд: лошадь подводит скакательные суставы под центр тяжести, чтобы с большей лёгкостью толкать массу вперёд. Что касается прыжков, я, однако, согласен со старыми мастерами в том, что прыжки делаются на месте, а следовательно, снизу вверх.

Лошадь делает прыжки и для того, чтобы сопротивляться: таковы свечка, лансада, удар задом и козлы.

Свечка и удар задом — не прыжки в собственном смысле, потому что один конец лошади всегда остаётся на земле, и именно в этом опасность свечки: когда лошадь стоит на дыбах, достаточно пустяка, чтобы она опрокинулась.

Лансада — прыжок вперёд, при котором перёд поднимается очень высоко, а зад едва отрывается от земли; она не выбивает из седла.

Козлы, когда лошадь опускает голову и выгибает спину горбом, подпрыгивая на месте, выдерживать очень тяжело. Если бы не самолюбие, которое велит во что бы то ни стало удержаться в седле, я думаю, лучше было бы вылететь из него с первых же прыжков. Ведь если это продолжается с силой, лошадь в конце концов отбивает всаднику поясницу и желудок.

Обучая лошадей прыжкам, их сначала учат поднимать перёд. Зад приходит лишь позже. Значит, каждому из этих прыжков нужно учить порознь, чтобы позже соединить их в один.

При обучении переда никакие предосторожности не будут лишними. Невежды заставляют лошадь поднимать перёд без достаточной подготовки. Скованны ли скакательные суставы, плохо ли поставлены голова и шея — им всё равно, лишь бы перёд поднимался. При таких условиях неизбежный итог — свечка со всеми её последствиями. В этом положении человек ничем не управляет. Всё решает лошадь, и, разумеется, это всё отдано на волю случая.

Кто не умеет собрать лошадь до последнего предела, тот не может получить курбет и тем более пезаду: без сбора школьного прыжка быть не может. Лошадь, сгибаясь в скакательных суставах, с корпусом, наклонённым вперёд, с шеей, согнутой колесом, и отвесно поставленной головой, должна образовать с горизонтом угол не более 45 градусов. Это и есть совершенная пезада. Хорошо выполненная, она являет собой чудо равновесия. Положение лошади несколько напоминает сидящего кенгуру, только корпус наклонён сильнее и концы скакательных суставов не касаются земли.

VI. КАВАЛЕРИЙСКИЕ ШКОЛЫ ЕВРОПЫ

В Европе есть лишь одна школа, где можно найти настоящую школьную лошадь, — Сомюр. Лошадей там выезжают так, что они пригодны для любой службы, потому что они хорошо уравновешены, легки и слушаются рук и шенкелей.

Тонкость школьных лошадей и берейторов не оставляет желать лучшего: ни резкого движения, ни выхода из руки.

Берейторы скупы на движения. Они слиты со своими лошадьми благодаря гибкости и непринуждённости, которыми обязаны своему положению в седле и своей посадке.

Я ни разу не видел в Сомюре ни применения силы, ни резких движений людей или лошадей.

Словом, можно без опасения ошибиться утверждать, что тонкая езда нашла себе убежище в Сомюре.

Только там и можно найти школьную лошадь, какой я её понимаю, то есть выезженную так, чтобы она могла со дня на день, без всякой другой подготовки, идти на охоту, на скачки или в поход.

С сожалением признаю, что повсюду в других местах школьная лошадь годится лишь на то, чтобы повторять укороченные или скомканные элементы.

В Австрии гражданская верховая езда так же заброшена, как во Франции.

В Вене две школы: одна, так называемая Испанская, где есть школьные лошади, выезженные в столбах. Эти лошади пригодны только для манежа.

При таких условиях я считаю высшую школу вредной.

Раз школьные лошади не только не годятся на всё, но даже не лучшие среди хороших, значит, искусство извращено.

Другая школа — военная: школьных лошадей там нет.

В Вене есть два превосходных берейтора, которые выезжают лошадей Его Величества Императора: Вагнер и Ле Шартье.

В Германии три большие школы: в Ганновере, Дрездене и Мюнхене.

В Ганновере пять или шесть школьных лошадей, которые не блещут статью. Недостаёт тонкости и особенно мягкости. Но особенно бросается в глаза полное отсутствие совместных воздействий, которыми берейтор собирает свою лошадь и делает её такой лёгкой.

Причина отставания немецкой верховой езды в том, что касается высшей школы, — в отсутствии выдающегося берейтора.

Был один, по имени Штейнбрехт, но его традициям не последовали, а единственный ученик, которого он воспитал, кажется, его не понял.

Французская школа верховой езды требует выезжать лошадей через рот, немецкая — через шею! Вот почему немецкая езда рядом с французской выглядит жёсткой и скованной. Рот — это фортепиано, шея — орган. Лошадь, выезженная через рот, становится в руку от простой нитки, которую держат кончиками пальцев. Для выезженной через шею нужны натянутые поводья, а то и руки целиком. Вот почему первая езда — вся тонкость, а вторая — сила.

Дрезден и Мюнхен намного уступают Ганноверу: там царит железная перчатка, а не бархатная.

Зато их обычная верховая езда, которую они называют полевой ездой, намного превосходит езду других стран Европы в том смысле, что распространена гораздо шире. В Германии каждый знает верховую езду достаточно, чтобы выездить свою лошадь без учителя. Во всех городах Германии великолепных школ верховой езды великое множество. В Берлине их несколько, и в каждой от двухсот до трёхсот лошадей. Берлин для лошади — то же, что Париж для фехтования, и, по-моему, манежей в Берлине больше, чем фехтовальных залов в Париже. Одним словом, гражданская верховая езда в Германии так же распространена, как заброшена в других странах Европы.

Что до военной верховой езды, она там самого первого разряда: лошади там так же послушны, как люди. Я считаю её одной из самых совершенных в Европе.

В Англии искусством верховой езды не занимаются вовсе: там развивают только спортивную езду.

Об Италии говорить не могу: я не имел чести посетить её школы.

Я жил в Бельгии и в Голландии. Так как в этих двух странах верховых лошадей не разводят, для кавалерии их покупают в Ирландии.

Лошади хорошие и хорошо выезженные, но не школьные.

Говорить ли мне о русской школе? Нас двенадцать берейторов-преподавателей, а на нашу школьную езду у нас всего двенадцать лошадей. Этого мало, потому что надо иметь возможность заменить выбывших из строя.

К тому же наши лошади служат для всего.

Проработав их в высшей школе с октября по май, мы шесть недель готовили их к скачкам. В июле они скакали (военные скачки); в августе прошли пробег в 240 вёрст за два дня, неся 80 килограммов; потом, в сентябре, ходили на охоту.

Вот что доказывает пользу разумной выездки: эти лошади хорошо показали себя во всех этих испытаниях.

Но нам никогда не соперничать с Сомюром, и боюсь, что то же можно сказать обо всех остальных школах.

Надо понимать, что у Сомюра от 150 до 200 чистокровных или англо-арабских лошадей. Все они отобраны из 1200 или 1500 лошадей, которыми располагает школа, и служат только для конных представлений, которые школа ежегодно даёт для публики.

Можно себе представить, с какой заботой содержат этих лошадей и поддерживают их выездку!

К тому же, чтобы быть беспристрастным, надо добавить, что Сомюр платит за своих лошадей гораздо больше, чем другие школы. Наконец, надо признать и то, что Франция — страна, где запас хороших чистокровных лошадей больше, чем в других странах.

Мне бы хотелось, чтобы все школы Европы были обязаны ежегодно давать публичные представления, располагая одинаковыми средствами.

Тогда, но только тогда, можно было бы проводить сравнения, и всё это не поможет достичь цели, если не будет выдающихся берейторов.

Но даже если предположить, что такие берейторы и такие лошади есть, понадобятся годы, чтобы догнать школу Сомюра.

VII. НЕЗАВИСИМОСТЬ СРЕДСТВ УПРАВЛЕНИЯ

Независимость средств управления даётся труднее всего, потому что требует крепости посадки, выдерживающей любое испытание.

Легко понять, что если посадка сбита, это сказывается и на средствах управления.

Невозможно точно действовать руками и шенкелями, если равновесие нарушено!

Именно когда лошадь сопротивляется, независимость средств управления нужнее всего, и именно в этот момент её чаще всего недостаёт. Почему? Потому что всадник получает толчки, которые сбивают его с места. При таких условиях, если у всадника нет хорошей хватки, руки и шенкеля служат ему, чтобы удержаться, и становятся средствами держаться в седле, а не средствами борьбы.

Сильный всадник, твёрдо сидящий в седле, может распоряжаться поводьями и шпорами как ему угодно, тогда как всадник, которому недостаёт этой настоящей хватки, вынужден прибегать к поводьям и каблукам, чтобы остаться в седле.

Отсюда эти удары шпор и рывки поводьями, невольные, допускаю, но от этого не менее неуместные.

Я знаю немало берейторов, у которых есть чувство лошади, хотя им недостаёт крепости посадки. Но это чувство изменяет им, как только появляется сопротивление, потому что надо очень крепко сидеть в седле, чтобы толчки вовсе не занимали внимания. Эти берейторы ездят по-тепличному, или, лучше сказать, приземлённо и без блеска.

Почти все авторы говорят: «Действуйте мясистой частью ноги». Объяснение это неясно, потому что бёдра обычно мясистее икр.

Бёдрами следует действовать лишь в виде исключения, например когда вас застали врасплох. В этом случае сжимаешь лошадь всем, от каблуков до паха, но это должно длиться лишь пока длится неожиданность. Если продолжать сжимать бёдра, в конце концов заболит в паху, потому что невозможно сжимать бёдра, не напрягая паха.

Если бы, гуляя верхом, охотясь или выезжая свою лошадь, всадник постоянно сжимал бёдра, он рисковал бы получить то грыжу, то ломоту во всём тазу от этого напряжения.

Впрочем, немногие берейторы умеют энергично действовать шенкелями, не сжимая судорожно пальцев: этим всегда будет недоставать тонкости.

Идеал независимости средств управления — уметь атаковать шпорами до крови и в то же самое время скручивать пальцами папиросу.

VIII. О ПОНЁСШИХ ЛОШАДЯХ, КОТОРЫМ ЗАВЯЗЫВАЮТ ГЛАЗА

С некоторых пор понёсших лошадей часто пытаются остановить, завязывая им глаза. По опыту, который я однажды проделал, не думаю, чтобы это давало хороший результат.

Было это весной 1870 года. У г-на Виктора Франкони был крупный гнедой конь очень красивого типа, с великолепными аллюрами и большой выносливостью. Его прозвали l'Enragé («Бешеный»), потому что справиться с ним было невозможно. Ездить на нём было не только трудно, но и опасно. Судите сами.

Стоило увести его прочь от конюшни, как l'Enragé отказывался идти вперёд. Он метался от одного тротуара к другому, становясь поперёк, совался во все ворота, ложился у деревьев. Приходилось непрерывно работать хлыстом и шпорами. В результате, пройдя половину круга по Булонскому лесу, всадник уже выбивался из сил. Но тут всё менялось: конь понёс, как только оказывался головой к конюшне. Виктор Франкони и я (впрочем, только мы двое и решались садиться на l'Enragé, потому что всех остальных, кто садился ему на спину, он уносил) умудрялись им управлять и даже останавливать его. Но остановленный конь впадал как бы в припадок падучей. Он рыл землю, издавал настоящий вой, потом на несколько мгновений замирал в полной неподвижности и вдруг выходил из этого мнимого спокойствия полусвечками, свечками и прыжками такой силы, что никогда нельзя было знать, на спину он упадёт или на брюхо.

Однажды утром я при таких условиях сделал три круга по Булонскому лесу, не давая лошади перевести дух. Заметьте, что в то время Лес был гораздо больше, чем теперь. После такого подвига лошадь, по всей вероятности, должна была устать, но она проявила такое же непослушание, как при выходе из конюшни. L'Enragé не переставал беситься.

Впрочем, в упряжи он ходил так же плохо, как под седлом. Однажды, запрягши его, мы завязали ему глаза клеёнкой и целых три часа заставляли его делать вольты и повороты кругом на круглой площадке Багатель, а потом за трибунами Лоншана. Мы надеялись сбить его с толку, но только зря потрудились: он всегда знал, обращён ли он к конюшне головой или хвостом. В первом случае он норовил самовольно понести нас. Во втором — шёл вперёд, только подгоняемый бичом, прыжками с остановками.

Это, казалось бы, доказывает, что лошади ходят с завязанными глазами так же хорошо, как и без повязки. Не оттого ли, что они почти всегда идут по ровной местности? Во всяком случае, им не приходится, как нам, подниматься на тротуары или спускаться с них, ходить по лестницам и т. д.

Этим же объясняется и то, с какой лёгкостью продают слепых лошадей, которых ещё можно использовать во многих случаях.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Посвящение v

Предисловие xi

Ossun II 1

Povero 82

Maestoso 345

Приложения:

I. Об употреблении трензельной уздечки 369

II. О сгибаниях 374

III. Критика одного критика 377

IV. Езда диагональными воздействиями 385

V. Прыжки 390

VI. Кавалерийские школы Европы 397

VII. Независимость средств управления 402

VIII. О понёсших лошадях 404

СПИСОК РИСУНКОВ

Рисунки I и II 110

— III 200

— IV и V 276

— VI 284

— VII 290

— VIII 322

— IX и X 354

— XI–XIII 356

— XIV–XXII 358

— XXIII 376

— XXIV 390

— XXV 392

— XXVI–XXVIII 394

15432. — Объединённые книгоиздательства и типографии, Motteroz, дир., ул. Сен-Бенуа, 7, Париж.