ПРЕДИСЛОВИЕ

Я не предлагаю здесь научных теорий: мои притязания не так высоки. Я просто ездок, который работает с лошадью почти пятьдесят лет, знает её, любит и способен о ней рассуждать.

Мне было восемь лет, когда меня впервые посадили на спину лошади. Моя скромная особа ценилась не слишком дорого, и стоило какой-нибудь лошади заупрямиться или начать сопротивляться, как все наперебой кричали: Посадите на неё мальчишку. И мальчишку сажали, и — вперёд! каблуками, хлыстом и шамбриером. Мальчишка держался, если мог и как мог, или скатывался на землю, чтобы его тут же снова усадили верхом.

Таковы были мои первые шаги в искусстве верховой езды. Так, с самого детства, я начал постигать великий принцип посыла, который с тех пор стал мне так дорог.

Это воспитание, грубоватое, конечно, но на редкость полезное, рано дало мне уверенность, крепость посадки и — да позволено мне будет так сказать — неустрашимость, то есть смелость решительно, но обдуманно вступать в борьбу с сопротивлением лошади.

Позже пришла работа на ощупь, со всеми её опытами: поиски, блуждания на ощупь, медленно исправляемые ошибки, с трудом выправляемые промахи, бесплодные или удачные усилия, хорошие и дурные советы, в путанице которых нужно разобраться самому. Долгая и тяжёлая пора, когда многие опускают руки. И всё же полезная гимнастика: она делает гибкими члены, даёт хладнокровие среди тысячи непредвиденных случаев, которые случаются каждый день, вырабатывает посадку (шлюсс) и, ещё не давая чувства лошади, приучает всадника чувствовать лошадь.

Тогда я начал стараться понять, что происходит, и осмыслить то, что делаю. Отсюда — более внимательное изучение, поиск большей точности, догадки, часто рискованные, верность или ошибочность которых практика доказывала более или менее быстро.

Пришёл учитель и принёс с собой метод, который приводит в порядок все знания, связывает их между собой и выделяет из них руководящий принцип.

С тех пор я работал при свете. Всё стало ясным, лёгким, естественным. Мне открылось целое собрание разумных представлений о сочетании воздействий человека и лошади, позволявшее всё распределить по местам, всё истолковать, всё понять. Оставалось применение. Когда метод уложился в голове, нужно было передать его в руки и шенкеля, то есть заняться воспитанием рефлексов. Этому я упорно отдал все силы. Тщательно избегая приблизительности, я стремился — всё более пристальным вниманием, всё более любопытным наблюдением за подробностями, всё более тонкой практикой — развить ту тонкость восприятия движений и сигналов лошади, которая позволяет мгновенно, в точной мере, отвечать на воздействие воздействием и которую называют чувством лошади (tact équestre).

Наконец я мог рассуждать и работать самостоятельно; я стал хозяином своего искусства. Я мог подвергнуть метод критике — и подверг. Всё просеять, всё проверить испытанием манежа, отсечь лишнее, изменить, ввести новое.

Так, не сходя с пути, проложенного старыми мастерами, я пришёл к собственному методу, который был лишь развитием, лишь усовершенствованием принципов, заложенных и применённых создателями французской школы верховой езды. Без этих прославленных мастеров все мои усилия остались бы напрасными. Если я и добавил какую-то крупицу истины к сокровищнице знаний, которую они накопили, то лишь потому, что, всегда свободный в своей критике, я остался верен их учению. Поэтому честь я должен отдать им.

Основной принцип, который вытекает из представляемых мною на суд публики исследований, таков: нужно искать равновесие и лёгкость лошади в движении вперёд, в посыле, чтобы наименьшим усилием получать самые энергичные действия.

Равновесие — высотой шеи, согнутой в затылке, а не у холки; посыл — скакательными суставами, подведёнными под центр; лёгкость — сдачей челюсти: вот и вся моя верховая езда.

Кто знает это, тот знает всё — и не знает ничего. Знает всё, потому что находит эти принципы во всём. Не знает ничего, потому что их ещё предстоит перенести в практику.

Практике я не могу научить по книге. Метод я попытаюсь изложить.

Быть может, я никогда не решился бы на это, если бы один из моих учеников, поражённый полной согласованностью объяснений, которые я давал ему по случаю на уроках выездки, и единством метода, проступавшим в них на каждом шагу, не стал настойчиво просить меня издать их.

— Но ведь я только практик, — говорил я ему, — такая задача меня пугает; что, если неудачными или неясными объяснениями я подорву авторитет принципов, которые и есть сама истина!

— Не бойтесь, — отвечал он, — никакой теории, никаких исследований механики движений. Хватает и тех, кто разбирал лошадь по частям и обнажал её органы движения. Вместо того чтобы рассуждать об этих вещах, расскажите нам просто, что вы делаете — со дня, когда покупаете чистокровного жеребёнка, до той минуты, когда выездка закончена и вы передаёте его всадникам или всадницам, вашим клиентам. Из этого совета и родилась эта книга. В нём весь её замысел.

Пусть меня судят, но только прочитав с тем вниманием, которого заслуживает труд, вобравший в себя пятьдесят лет серьёзных занятий и упорного труда.

Отдаю себя на снисхождение публики и на справедливость критики.

Джеймс Филлис.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ

Два издания меньше чем за два года! Этим успехом я горжусь. С выхода этой книги я не переставал отмечать на своих уроках все ошибки, все сопротивления, все случаи, которые, как мне казалось, дают повод для дополнительных объяснений, а также для нового развития темы. Это и позволило мне внести в третье издание значительные дополнения. Отмечу особо новую главу: прогулочная лошадь.

Пусть публика оценит мои усилия показать себя всё более достойным её благосклонного приёма!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЛОШАДЬ И ЧЕЛОВЕК

I. Лошадь.

Я выезжаю только чистокровных лошадей, но вовсе не утверждаю, что лошади трёх четвертей и половины крови не могут быть хорошими верховыми. Я лишь говорю о своём предпочтении.

Большого роста я не ищу: больше всего мне нравится рост от 1,56 до 1,58 м; скажем, чтобы не быть слишком строгим, от 1,55 до 1,60 м.

Выбирая лошадь, нужно прежде всего оценить её в целом, а для этого встать в нескольких метрах от животного. Если первое впечатление хорошее, я рассматриваю подробности и готов простить кое-какие недостатки. Если же это первое общее впечатление невыгодно, я смотрю гораздо пристальнее и менее склонен к уступкам. Совершенства не бывает. Главное, на что нужно смотреть при этом первом общем осмотре, — как лошадь пользуется своими ногами на шагу, на рыси и на галопе, сначала в руках, а потом под всадником.

Иная лошадь, которая в покое кажется нескладной, становится гармоничной, лёгкой и ловкой, как только её пустят в движение. Другая, которая в покое кажется почти совершенной, тяжела и неловка на аллюрах. Я предпочитаю первую, потому что она хорошо пользуется тем, что у неё есть.

Красивая голова, длинная и тонкая шея, хорошо выраженная холка, короткие и широкие спина и поясница, длинный круп, длинная и косая лопатка, поясница, хорошо связанная у последнего ребра, бёдра и голени длинные до самых скакательных суставов, плюсны короткие; так же и для переда: предплечья длинные^[1], пясти короткие, бабки скорее немного длинные, чем слишком короткие, — таковы достоинства сложения, которых я ищу, но которые редко соединяются все в одной лошади.

Я безусловно отказываюсь от лошади, если сустав, соединяющий копыто с путовым суставом, жёсткий: такая лошадь лишена упругости, волочит ноги и неизбежно спотыкается.

Я внимательно проверяю, не сжаты ли пятки. Чтобы этот недостаток не появился позже, я не кую своих лошадей, пока они работают на мягком грунте. Тогда они ступают на стрелку, и от этого пятки раздаются.

Я всегда кую удлинёнными подковами в форме полумесяца, а концы подков утапливаю в пятки. Так я добиваюсь того, что у моих лошадей не бывает ни сжатых копыт, ни болезней ног.

Наконец, с лошадью дело обстоит так же, как с человеком. Физическое совершенство — это ещё ничего: нужно посмотреть, каков характер.

Первое нравственное качество лошади — быть смелой и охотно идти вперёд. Именно горячую лошадь я рекомендую прежде всего, потому что, вопреки распространённому мнению, она не обидчива, не беспокойна и не пуглива. Я ещё вернусь к этому. Пока лишь отмечу, что иная посредственно сложённая лошадь превосходна, если у неё есть первое из нравственных качеств — готовность идти вперёд. Другая, настоящая картина, никуда не годится, если этого качества у неё нет.

Я всегда начинаю обучение лошадей, пока они ещё молоды, то есть когда им от двух до трёх лет, не больше.

Покупаю я их по возможности около сентября. Так как лошади рождаются весной, в это время им два с половиной года.

Молодых лошадей я предпочитаю потому, что их почти никогда не подвергали тренингу, или подвергали очень мало, и поэтому они хорошо сохранились.

К тому же достать их легко: рядом с чистокровными, у которых есть какие-то шансы на успех на ипподроме, есть множество таких, кого считают ни на что не годными для скачек, но кто тем не менее может стать превосходной школьной и служебной лошадью. Впрочем, по множеству причин чистокровных этого возраста можно купить из большого выбора.

Кобыл я не покупаю никогда. Причина в том, что они слишком часто становятся норовистыми и даже мочатся от шпоры.

Своих лошадей я всегда кастрирую, и на то есть несколько причин. Во-первых, чистокровный жеребец имеет привычку бросаться на всех встречных лошадей, что вовсе не приятно тому, кто на нём сидит. Во-вторых, он очень легко встаёт на дыбы. А многие лошади, которых я выезжаю, предназначены для дам, и никогда нельзя позволять даме ездить на лошадях, которые прибегают к такому сопротивлению.

Арабские жеребцы и немецкие, так называемые тракены, обычно этих недостатков не имеют. Они живут бок о бок с кобылами, почти никогда не обращая на них внимания.

Наконец, с годами чистокровный жеребец жиреет главным образом в переде. Перёд утолщается и тяжелеет, а зад хиреет: круп остаётся узким, а седалищные бугры острыми, что для верховой лошади недостаток. Верховая лошадь, напротив, должна иметь достаточно развитый зад и тонкий перёд^[1].

Кроме того, всем известно, что у мерина нрав гораздо мягче, чем у жеребца.

Для кастрации я отправляю лошадей после жары в Альфорскую школу, где они остаются две недели. Затем я помещаю их в деревню, на свежий воздух, в большое заведение, где они получают весь необходимый им уход, и оставляю их там на три с половиной месяца.

В эти первые четыре месяца я не кладу им на спину даже тяжести седла. По прошествии этого времени я начинаю их обучение — как можно мягче.

Когда они умеют идти шагом, рысью и галопом, легко поворачивать, осаживать и делать несколько шагов в сторону, когда, наконец, я добился постановки, я начинаю выезжать с ними наружу, и тогда остаётся всего несколько дней, чтобы сделать их очень приятными для езды вне манежа. Итак, сначала я делаю из них прогулочных лошадей — то, что англичане называют hacks.

В следующие два-три месяца я закрепляю на открытом воздухе работу, выученную в манеже, чтобы мои лошади стали лёгкими и податливыми на естественных аллюрах.

Итак, с сентября до конца декабря — только уход и отдых. С января по март — выездка в манеже; с апреля по июнь — закрепление вне манежа работы, выученной в предыдущие месяцы.

В июле я отправляю лошадей в деревню: оставляю их на полной свободе на лугу и даю им овёс. Это для них месяц каникул.

В августе я возобновляю работу на открытом воздухе и в то же время, так как лошади отдохнули и набрались сил, начинаю высшую школу. Мои лошади выносливы, уже лёгки и хорошо уравновешены, поэтому дело идёт довольно быстро, и обычно я заканчиваю их обучение как школьных лошадей к концу декабря, иногда месяца на два раньше или позже — смотря по тому, с какими трудностями я столкнулся, а также по тому, к более или менее сложной работе я их готовлю. Тогда я даю им новый отдых на две недели, а потом, если возможно, езжу на них на охоту.

Лишь после всех этих испытаний я считаю их обучение полностью законченным.

В самом деле, тогда у меня в одной лошади есть превосходная прогулочная лошадь для весны и лета, выносливая охотничья лошадь для осени и приятная для езды школьная лошадь для зимы.

II. Корм лошади.

Я кормлю своих лошадей обильно и, главное, даю им много овса: двенадцать литров в день. Это делает их энергичными, и я никогда не нахожу, что они чересчур энергичны.

Утром я даю мало овса, чтобы не обременять желудок животного, а вечером кормлю его сытно, потому что в это время оно спокойнее всего. Когда лошадь ничто не тревожит, она ест медленно и лучше пережёвывает корм, который поэтому идёт ей больше на пользу.

Свои двенадцать литров овса я распределяю так: два литра утром, четыре в полдень и шесть вечером. Утренний овёс дают по меньшей мере за два часа до всякой работы, чтобы к её началу желудок у лошади был пуст. С той же целью я всегда принимаю меру предосторожности — велю привязывать лошадь высоко, чтобы она не могла есть подстилку.

Через полчаса после работы я велю дать каждой лошади четверть охапки сена, затем в полдень лошадей поят (примерно три четверти ведра воды) и дают овёс. В четыре часа каждая лошадь получает охапку соломы на подстилку, а в пять — четверть охапки сена. Наконец, в семь часов лошадей снова поят (столько же, сколько в полдень) и дают вечернюю дачу овса. Два раза в неделю я заменяю эту последнюю дачу овса болтушкой.

III. Ум лошади.

Трудность во всей выездке состоит в том, чтобы дать лошади понять, чего от неё требуют и чего от неё ждут.

Трудность эта велика, потому что лошадь, вопреки мнению многих, обладает лишь очень ограниченным умом.

Единственная способность, которая у неё есть, и есть даже в высокой степени, — это память. Поэтому обращаться нужно исключительно к памяти, именно на неё нужно действовать.

Лошадь не способна ни к какой привязанности. У неё есть только привычки. Но эти привычки она приобретает легко, даже слишком легко, и часто держится за них чрезмерно. С этим нужно очень считаться.

На этот счёт я проделал тысячу опытов.

У одного из моих друзей была лошадь, которая шла к нему, когда он её звал, ржала, когда он входил в конюшню, и т. д. Он уверял, что эта лошадь особенно к нему привязана и что она зачахнет, если с ним расстанется.

Тогда я попросил его доверить мне животное, заставил подробно рассказать о его привычках и увёл к себе, ничего в них не меняя. Уже на следующий день я работал лошадь в её часы, угощал морковью по заведённому обычаю и, подражая голосу её хозяина, сам носил ей корм в то время, когда она привыкла его получать.

На другой день я заговорил своим обычным голосом, и, несмотря на это, не прошло и сорока восьми часов, как она стала ласкаться ко мне так же, как к хозяину, даже не замечая, что хозяин у неё сменился.

После утреннего урока я сам раздаю своим лошадям большую порцию моркови. Как только я вхожу в конюшню и повышаю голос, все они ржут. И если случайно там оказывается посторонний, он непременно говорит: «Как ваши лошади вас узнают! Как они вас любят!» Это заблуждение. Если бы морковь раздавал другой — вместо меня и в тот же час, — мои лошади даже не заметили бы, что я не пришёл. Доказательство: если через несколько минут я вхожу, когда они уже доели, они не обращают на меня ни малейшего внимания.

Я мог бы привести ещё сотню примеров равнодушия лошадей к тем, кто за ними ухаживает или на них ездит. Впрочем, жаловаться на это не следует: будь иначе, они соглашались бы слушаться только одного хозяина и служить только ему.

IV. Влияние взгляда человека на лошадь.

Несмотря на многочисленные споры, я глубоко убеждён, что взгляд человека не имеет на лошадь никакого влияния.

Суров ли взгляд, гневен, мягок или благосклонен — лошадь не обращает на него никакого внимания. Я проделал на этот счёт множество опытов с молодыми и со старыми лошадьми и утверждаю: если двигаются только глаза и мышцы лица, а всадник не делает никакого движения ни корпусом, ни руками, лошадь останется совершенно равнодушной.

Сотни раз я пробовал гнев во взгляде, улыбку на губах — результат нулевой. Корчите своим лошадям самые ужасные гримасы, показывайте им язык — и ни одна из них ни малейшим знаком не выкажет, что это хоть как-то на неё действует.

Совсем иное дело, если вы сделаете малейшее движение корпусом и особенно руками.

V. Влияние голоса человека на лошадь.

Голос человека имеет на лошадь большое влияние, но, разумеется, в её памяти запечатлевается только интонация. Скажите ей самые ласковые слова отрывистым и громким тоном — она испугается; напротив, грозите ей самыми страшными угрозами мягким голосом — она сохранит полное спокойствие.

В выездке на свободе голос становится самым ценным помощником.

Так, чтобы научить лошадь, которую выезжают на свободе, идти вперёд шагом, рысью или галопом, говорят: Шагом — сравнительно слабым голосом; рысью — повысив голос; галопом — тоном команды. Скажите: «Галопом» — мягким голосом, и лошадь останется на шагу; если же, напротив, вы скажете: «Шагом» — громким голосом, она тотчас поднимется в галоп.

Голос очень полезен и тогда, когда лошадь выезжают под седлом.

Когда она, например, бьёт задом, встаёт на дыбы или оказывает какое-либо сопротивление, я наказываю её хлыстом или шпорами и одновременно браню. Очень скоро моя лошадь начинает прислушиваться к моему голосу, и, когда она делает ошибку или пробует сопротивляться, мне часто достаточно повысить тон, чтобы она вспомнила наказание и стала смирнее. Поступая так, я избавляю её от новых наказаний.

Голос должен служить не только для наказания, но и для того, чтобы ободрить лошадь и успокоить её. В этом случае он с пользой сопровождает ласку.

Его действие тем полезнее, что им можно пользоваться при любых обстоятельствах и делать его по своему выбору то резким, то ласковым, тогда как руками и шенкелями вы не всегда можете свободно распоряжаться.

Представьте, что вы сидите на горячей, нетерпеливой, даже буйной лошади и оказались зажаты между несколькими экипажами. Животное пугается, теряет голову, и, если вы не можете сразу выбраться, успокоят его не поводья и не шенкеля. Голос, если вы его к нему приучили, если есть доверие, — вот что его успокоит.

Действие голоса часто оказывало мне большую помощь и не раз выручало меня из затруднений.

Я люблю горячих лошадей и почти никаких других не беру. Я делаю их настолько смирными, что на них могут ездить дамы, но никогда не раньше, чем удостоверюсь, что они успокаиваются от моего голоса. Так мне всегда удавалось избегать несчастных случаев.

VI. Ласка.

Ласка, как будет видно на протяжении этой книги, — средство воздействия, которым не следует пренебрегать. Чередуясь с наказаниями, она составляет основу воспитания лошади. Она ободряет лошадь, успокаивает её, давая ей прямой контакт со всадником иначе, чем через посыл.

Все лошади, даже самые обидчивые, принимают ласку по шее. Поэтому всадник и должен ласкать шею. Делать это нужно решительно, достаточно сильно, чтобы привлечь внимание лошади и отвлечь её, но без грубости. Нужно также избегать слишком лёгкой руки: это только щекотало бы животное.

В выездке ласка должна приходиться кстати. Она должна следовать НЕМЕДЛЕННО за уступкой, как наказание — за проступком. Как только уступка получена, приласкайте животное и оставьте его в покое, ничего от него не требуя некоторое время. Это и есть для него настоящая награда. Такой приём сильно облегчает выездку.

Чтобы ласка произвела полное действие, её нужно сопровождать голосом. Эти два действия вместе дают наибольшее успокоение, какого только можно добиться. В большинстве случаев их действие решающее.

VII. Наказания.

Как я только что сказал, воспитание лошади целиком держится на двух способах воздействия всадника: на ласке и на наказании.

Совершенно необходимо, чтобы и то и другое приходилось кстати. Но особенно это необходимо для наказания.

Прежде всего я советую всаднику, у которого трудная лошадь, никогда не поддаваться порыву гнева. Когда наказание заслужено, его нужно применить с силой, которая может походить на гнев, но должна быть только намеренной и точно отмеренной. В сущности, с лошадьми нужно поступать как с детьми. Всякий знает, что нет ничего хуже, чем наказывать ребёнка в гневе. Лошадь ни в коем случае не понимает, какое чувство вами движет; она запоминает только боль, которую испытала, и обстоятельство, при котором эта боль возникла. Её ум способен связать сделанное ею движение с полученным ударом, но дальше не идёт.

Именно поэтому наказание теряет всякий смысл и даже вносит путаницу в память лошади, если оно применено не В ТОТ САМЫЙ МОМЕНТ, когда совершается проступок. Наказание должно следовать за проступком так же близко, как ласка — за уступкой. Возьмём, например, лошадей, которые бьют задом: если наказание приходится как раз на тот момент, когда круп в воздухе, лошадь запоминает, что это движение принесло ей боль. Если же наказание приходит лишь тогда, когда ноги уже опустились на землю, лошадь больше не улавливает связи между двумя действиями: она даже старается новым ударом задом избавиться от того, что причинило ей боль.

Я сказал, что всякий намеренный, обдуманный лошадью проступок должен быть наказан; но не колеблясь добавлю, что лучше оставить его безнаказанным, чем наказать с опозданием. Оба способа плохи, но из двух зол надо выбирать меньшее.

Важно также внимательно разобраться, какая причина заставила лошадь сделать ошибку или оказать сопротивление, чтобы понять, порок это или боль. Так, в частности, если лошадь бьёт задом потому, что у неё болит поясница или скакательные суставы, наказание не оправдано: в этом случае нужно по возможности облегчить лошади работу. Если же удар задом — настоящее сопротивление или порок, что бывает довольно часто, его нужно сурово наказать в тот самый момент, когда он совершается, и предупреждать его, энергично поднимая шею и голову, чтобы изменить равновесие, нагрузив зад.

VIII. Взнуздывание лошадей.

О трензеле мне нечего сказать особенного, кроме того, что он должен быть довольно толстым (чтобы быть мягче) и помещаться позади мундштука, на равном расстоянии от мундштука и от углов рта.

Выбор мундштука, напротив, очень важен. Не менее важно и то, как его помещают во рту лошади: это и называется взнуздыванием.

Невозможно решить с первого взгляда, каким мундштуком и каким образом следует взнуздать невыезженную лошадь.

Боше утверждает, что надевал один и тот же мундштук на всех лошадей без разбора, и это неизбежное следствие его собственной теории, будто у всех лошадей одинаковый рот. Я разберу эту теорию в другой части этой книги.

Здесь ограничусь тем, что скажу: нет такого конника, как бы мало опыта у него ни было, который не заметил бы, что лошадь лучше отдаётся с одним мундштуком, чем с другим; что иная лошадь, которая хорошо ведёт себя на простой трензельной уздечке, сопротивляется и защищается на чуть более строгом мундштуке. Это доказано, это всем известно. Лишь опыт и пробы на ощупь помогут найти мундштук, который лучше всего подойдёт лошади. Но для этих проб всегда есть несколько общих правил. Их можно свести к следующему.

В начале выездки мундштук всегда должен иметь толстое грызло, умеренный выгиб для языка и короткие щёчки; это называется мягким мундштуком. Ширина его должна соответствовать ширине рта лошади: если он слишком узок, щёчки сдавливают губы с обеих сторон; если слишком широк, лошадь, играя или чтобы облегчить себе боль, сдвигает его то в одну, то в другую сторону, так что лишь одна половина грызла лежит на беззубом крае, а другая выходит наружу и заменяется на беззубом крае началом выгиба для языка. От такого положения мундштука получается заметная неравномерность в действии руки, и почти всегда лошадь держит голову криво.

Чтобы мундштук хорошо прилегал, грызло должно выступать с каждой стороны рта на несколько миллиметров, так чтобы щёчки не касались губ. Грызло должно лежать на беззубых краях равномерно с обеих сторон, на равном расстоянии от клыков и от углов рта, то есть чуть ниже трензеля. Дальше я скажу, какие исключения допускает это правило. Нижний конец щёчек, уступая действию поводьев, которые тянут его назад, наклоняет верхний конец вперёд и производит давление грызла на беззубые края. Мундштук, поворачиваясь, натягивает цепочку, и это ещё усиливает давление грызла на беззубые края. Чем туже затянута цепочка, тем быстрее и сильнее это давление. Следовательно, натяжение цепочки должно соответствовать степени чувствительности беззубых краёв, на которые хотят действовать.

Этой степени чувствительности не знаешь, когда имеешь дело с совершенно невыезженной лошадью. В этом случае я советую поначалу всегда поступать так, будто чувствительность велика, и, следовательно, держать цепочку очень свободной. Подтянуть её всегда успеется.

Напротив, неверно было бы сказать, что если начать с тугой цепочки, то ослабить её всегда успеется: действие тугой цепочки на очень чувствительные беззубые края вызывает болезненность, которая остаётся и после того, как цепочку ослабили. Начиная же с очень свободной цепочки и постепенно подтягивая её до нужной степени, избегаешь того, чтобы набить беззубые края, раздражить лошадь и вызвать сопротивление. К тому же выигрываешь время. В самом деле, если в начале работы набить или хотя бы просто натереть беззубые края давлением, не соразмерным с чувствительностью, то не получишь ни одного из нужных указаний о степени чувствительности рта лошади. Напротив, преувеличив её, оцениваешь её неверно и с самого начала встаёшь на ложный путь. Ушиб или даже простое натирание беззубых краёв не проходит сразу, как только работа окончена и мундштук снят; оно держится на следующий день или даже дольше. Значит, лошадь придёт на следующий урок с налитыми кровью, болезненными, а следовательно, искажёнными беззубыми краями. Берейтор же будет судить по тем воздействиям, которые производит, не зная, что рот болен; он усилит боль и будет всё дальше от верной оценки рта, его здорового и нормального состояния. Одним словом, сам того не подозревая, он будет делать прямо противоположное тому, что нужно.

Вот почему в начале выездки нужна очень свободная цепочка. По правде говоря, лучше не иметь её вовсе.

Знать рот невыезженной лошади так же важно, как это тонко. Чтобы прощупать его, не испортив, нужно действовать постепенно: начинать с очень большой лёгкости и усиливать давление лишь понемногу, до той точки, где лошадь начинает его ощущать; эта точка у каждой лошади своя. Если лошадь уступает под лёгким давлением мундштука без цепочки, к чему тогда эта цепочка?

К чему искать более сильное средство? Прибегнуть к нему всегда успеется.

Я полностью выезжал лошадей, ни разу не надев им цепочки, — не только в манеже, но и вне его. Впрочем, цепочка должна оставаться пристёгнутой к одной из щёчек мундштука, чтобы её можно было сразу пустить в ход в случае надобности. Но как общее правило я говорю: прибегать к ней следует лишь тогда, когда в этом появляется нужда.

Добавлю, что, когда дело доходит до цепочки, действовать нужно с величайшей осторожностью, то есть давать ей лишь строго необходимое натяжение. Наибольшего действия, которого хотят добиться от мундштука, следует достигать, затягивая цепочку лишь настолько, чтобы мундштук мог составить с нижней челюстью угол в 45 градусов.

Как натяжение цепочки должно соответствовать степени чувствительности беззубых краёв, так и сила давления, которое действие поводьев оказывает на челюсть, должна соответствовать встречаемому сопротивлению. Если сопротивление ничтожно, усилие, чтобы его уничтожить, должно быть лёгким, и оно будет тем легче, чем выше на челюсти будет ощущаться действие мундштука. Если же сопротивление велико, усилие, чтобы его преодолеть, должно быть энергичнее, и эта энергия будет тем сильнее, чем ниже на челюсти будет ощущаться давление. Вот почему, не слишком отступая от указанного нами среднего места для мундштука, то есть на равном расстоянии от клыков и от углов рта, его можно и нужно немного поднимать или опускать — смотря по тому, уступает ли челюсть лошади и расслабляется ли она от лёгкого или от энергичного усилия. Иначе говоря, чем мягче рот лошади, тем выше я помещаю мундштук; чем он, напротив, жёстче, тем ниже я его опускаю. Однако ни в коем случае грызло не должно касаться и даже задевать ни углов рта, ни клыков.

Из этих объяснений вытекает главный вывод: наилучшее взнуздывание невыезженной лошади, то есть степень натяжения цепочки и высокое, среднее или низкое положение мундштука, можно найти только опытом; а чтобы проделать этот опыт, нужно начинать с самых лёгких воздействий и постепенно усиливать их строгость по мере надобности.

IX. Мартингал.

Мартингал не даёт лошади задирать голову, останавливает удары головой и помогает всаднику лучше управлять лошадью. Хорошая выездка делает мартингал ненужным. Поэтому я советую пользоваться им лишь тогда, когда нет ни времени, ни нужного умения, чтобы выездить лошадь. Так, его можно применить, если с первого взгляда видно, что животное, на котором предстоит ехать — на прогулку ли, на охоту ли, — бьёт головой или слишком задирает голову.

Есть три вида мартингалов: так называемый к капсюлю, охотничий и, наконец, глухой мартингал.

Единственный, который я рекомендую, — мартингал к капсюлю: во-первых, потому что он действует на фас и никак не действует на рот; во-вторых, потому что он не связан с рукой всадника и, следовательно, не опасен. Он должен быть достаточно свободным, чтобы лошадь могла высоко нести голову, но не давать ей столько свободы, чтобы нос доходил до горизонтали: в этом случае мундштук повернулся бы снизу вверх и перестал бы действовать на рот. Если мартингал слишком короток, он стесняет лошадь в движениях и на аллюрах; тогда он может стать опасным, особенно если лошадь не идёт смело вперёд, потому что в таком положении, уходя от действия мартингала, она уходит за повод.

Охотничий мартингал имеет два кольца, через которые проходят трензельные поводья^[1]. Следовательно, он связан одновременно и с рукой всадника, и со ртом лошади. Этот мартингал может оказать большие услуги опытным всадникам, но из-за своей силы он особенно опасен для остальных.

Глухой мартингал пристёгивается к кольцам трензеля, не уступает и всегда опасен, особенно если лошадь пятится, потому что в этом случае он продолжает тянуть. Если она делает полусвечку или встаёт на дыбы, как она неизбежно склонна делать, чтобы пересилить руку, мартингал помогает ей опрокинуться.

X. Седло.

Я не советую пользоваться новым седлом: редко оно бывает удобным.

Новая кожа твёрдая и жёсткая, поэтому сидишь плохо. Лучше перепробовать несколько подержанных сёдел: в конце концов всегда найдёшь такое, которое понравится.

Седло должно быть ровным: если бы оно было слишком высоко спереди, всадника отбрасывало бы назад; напротив, его сдвигало бы вперёд, если бы оно было слишком высоко сзади.

Я также считаю, что седло должно быть очень мало набито, чтобы всадник был ближе к лошади.

Крылья седла должны быть длиннее или короче в зависимости от длины бёдер всадника. Если бы они были слишком коротки, всадник мог бы натереть икры; если слишком длинны, он не мог бы чувствовать бока лошади икрами.

Всадник может по своему выбору пользоваться плоскими крыльями или крыльями с набивкой: это дело привычки и крепости посадки.

Думаю, что я первым стал пользоваться плоским седлом для выездки и высшей школы.

Своих учеников я всегда начинаю сажать во французское седло, а не в крытое английское.

Во французском седле сидишь, можно сказать, как в гнезде; поэтому нет ни стеснения, ни страха.

Лишь когда новичок будет прочно сидеть во французском седле, можно пересадить его в английское седло, обтянутое замшей; и только когда он будет ездить рысью, галопом и поворачивать во всех направлениях, не скользя, следует пересадить его в английское седло без обтяжки.

XI. Стремена.

Я никогда не позволяю ученику пользоваться стременами, пока у него нет превосходной посадки на всех аллюрах.

Посмотрите на старых мастеров — и я говорю не только о мастерах французской школы: они никогда не разрешали ученику стремян, пока тот не сидел хорошо в седле, прочно и очень гибко. Зато и надо признать, что всадники в те времена держались совсем иначе, чем в наши дни. Теперь скованность заменила прежние гибкость, непринуждённость и изящество. А всё потому, что ученик приобрёл дурные привычки с самого начала — то ли он плохо понял, то ли его плохо учили.

Преждевременное, а к тому же и чрезмерное пользование стременами имеет и другие недостатки.

Я даже утверждаю, что большинство опасных падений происходит от злоупотребления ими.

Возьмём пример. Г-на X... понесла лошадь в Сен-Жерменском лесу; он хорошо садится в седло, в конце концов останавливает лошадь и возвращается рысью, стоя на стременах. В этот момент, к несчастью, лопается путлище, г-н X... падает на голову и разбивается насмерть. Так вот, я спрашиваю у любого конника: как может случиться, что человек падает на голову оттого, что лопнуло путлище? Это, очевидно, может произойти лишь тогда, когда вы стоите на стременах и, следовательно, уже не связаны с седлом. Иначе вы, конечно, можете соскользнуть, даже скатиться на землю, но в этом случае ваше падение смягчено тем, что вы сжали колени. Я иду дальше и говорю: если бы всадник не так полагался на стремена, он почти никогда не падал бы, когда лопается путлище.

Другой пример. Г-н Z... в Тулузе выезжает из конюшни; его лошадь идёт шагом, падает, и несчастного бросает вперёд; он ударяется головой первым и погибает на месте.

Право, нужно совсем ничего не смыслить в верховой езде, чтобы не понять: если бы он сидел в седле, его не бросило бы вперёд с такой силой.

Спешу добавить, что напоминаю об этих двух несчастных случаях, которые ещё у всех в памяти, не из желания кого-то осудить, а лишь чтобы показать прискорбные последствия злоупотребления стременами, и в надежде, что мои скромные советы сделают такие несчастные случаи в будущем более редкими.

Стоя на стременах, находишься, можно сказать, на трамплине. Поэтому достаточно некоторых резких движений, чтобы тебя бросило вперёд, как из катапульты; и в этом случае первой всегда ударяется голова.

Даже когда лошадь делает скачок, если вы хорошо сидите и вся тяжесть вашего тела лежит на седалище, вас редко выбьет из седла. Во всяком случае, худшее, что может с вами случиться, — вы скатитесь по шее, и тогда падение совсем не опасно.

Если же вы стоите на стременах, лошади ничего не стоит перебросить вас через уши.

В таком положении корпус неизбежно подаётся вперёд, и это первая ошибка; но, кроме того, лошадь, у которой на спине нет никакой тяжести, может прыгать сколько угодно и в полную силу.

Стоя на стременах, вы находитесь примерно в положении гимнаста, которого держит в руках товарищ, обязанный дать ему нужный толчок для сальто. Чтобы его отбросило очень далеко, ему нужно держать корпус и ноги вытянутыми; если же он согнёт колени, то неизбежно упадёт на том же месте. Стремена играют роль рук того из двух гимнастов, который должен дать толчок другому: если вы согнёте колени, то опуститесь обратно в седло.

Надо заметить к тому же, что, если позволить ученику пользоваться стременами прежде, чем его нога хорошо опустится и станет неподвижной, он не может их удержать. Тогда он изгибается всевозможным образом, стараясь их удержать; и при этом напрягаются не только ноги, но и корпус, и лицо. Шея и плечи приобретают совершенно особую, характерную скованность.

Очень редко ученику удаётся избавиться от этих недостатков, сколько бы стараний ни прилагали потом, чтобы с ними бороться; ведь когда дурная привычка усвоена, искоренить её очень трудно, если не невозможно.

XII. Хлыст.

Хлыстом я пользуюсь только в работе в руках, чтобы научить лошадь идти вперёд и уступать шпоре. Сев в седло, я его оставляю. Настоящим берейторам — шенкеля и руки, бессильным — хлыст.

XIII. Шпоры.

Я признаю только один род шпор — вставную шпору (в гнезде каблука), потому что только она прочно держится на своём месте: значит, всегда уверен в том, как ею действуешь. Все остальные поднимаются или опускаются и сбиваются с того места, которое должны занимать, так что с ними никогда нельзя быть уверенным, что тронешь лошадь точно в нужном месте.

Шпоры надо применять тупые, пока их достаточно; затем их заменяют шпорами с очень мягкими колёсиками и увеличивают остроту, только если в этом появится нужда, — например, когда лошадь не отвечает на атаку шпорой или, как говорят, остаётся безучастной к шенкелям.

Заранее определить, какой длины должна быть шпора, довольно трудно. Если у всадника короткие ноги, то и шейка шпоры должна быть короткой, потому что в этом случае каблук всегда находится близко к бокам. Если же, напротив, у всадника ноги длинные и ему, следовательно, приходится поднимать каблук, чтобы коснуться бока лошади, он должен носить шпоры с длинной шейкой, чтобы укорачивать ногу как можно меньше.

XIV. Посадка всадника.

Общее правило: всякий человек может правильно и крепко сидеть на лошади. Если же меня спросят: может ли всякий человек стать красивым и элегантным всадником? — я, не колеблясь, отвечу: нет!

Ученик, который начал ездить под руководством хорошего преподавателя, работал добросовестно, согласился несколько месяцев ездить рысью без стремян и которому давали сильных, а порой и трудных лошадей, при этом не опасных, — такой ученик непременно научится правильно и крепко сидеть на лошади.

Голову он будет держать свободно и непринуждённо, так, чтобы постоянно и без стеснения поворачивать её в любую сторону; на обычных аллюрах и на прыжке он будет держать её высоко, а на резвых аллюрах — чуть опущенной, слегка приблизив подбородок к верхней части грудины.

Взгляд его будет подвижным и никогда не задержится на какой-то одной точке, чтобы охватывать все окружающие предметы. Благодаря этому всадник сможет вовремя заметить любые помехи и препятствия, какие могут встретиться.

Шея у него будет свободной, плечи — хорошо опущенными, и он будет остерегаться их напрягать, как это делают слишком часто.

Руки его будут свободно опускаться до локтей, а локти — прилегать к корпусу. Он будет самым внимательным образом следить за тем, чтобы всегда держать локти у корпуса и ни под каким предлогом их не отводить. Только при этом условии рука может быть лёгкой. А лёгкость руки совершенно необходима, чтобы вести лошадь уверенно и без рывков. Когда локоть твёрдо прижат к корпусу, остаётся лишь не давать болтаться предплечью, а это очень легко.

У правильно сидящего всадника локти будут на высоте пояса, кисти обращены друг к другу, пальцы — внутрь. Он никогда не будет выворачивать кисти дугой: иначе локти отойдут от корпуса и пропадёт связь по прямой линии со ртом лошади.

Воздействие на рот лошади должно производиться только сжиманием или ослаблением пальцев, держащих поводья. Если всадник делает руками большие движения, значит, руки у него не на месте: при правильном положении всё нужное воздействие производится простым движением кисти и пальцев.

Корпус всадник будет держать прямо, но без всякой скованности^[1]. Ни в коем случае он не будет прогибать поясницу: это вызвало бы ту самую скованность, которой всегда нужно избегать. Поясница скорее будет слегка подана вперёд, чтобы сохранить всю свою упругость. Я говорю — поясница, но, разумеется, не плечи. Грудь будет так же прямой, без усилия, и никогда не выпяченной; мышцы таза — расслаблены: это единственный способ сидеть непринуждённо.

Весь верх корпуса будет опираться на ягодицы — единственную точку опоры. Ноги будут свободно опущены и вытянуты вниз, бёдра будут лежать плашмя, колени — плотно прилегать, а носок будет повёрнут скорее немного наружу, чем внутрь: это позволит действовать так называемой икрой, прежде чем дать почувствовать шпору.

Когда носок слишком повёрнут внутрь, икры неизбежно отходят от боков, и тогда шпорой можно действовать только рывками.

Колени, образуя как бы неподвижную ось, оставят большую подвижность нижней части ног, которая должна свободно опускаться, а не сжимать постоянно бока. Чтобы всаднику было удобно, он должен научиться сидеть прочно без помощи рук и ног, а ноги должны охватывать лошадь лишь временами и при необходимости. Именно потому, что ученикам твердят «всегда сжимайте ноги», у них и появляется вид людей, вцепившихся в лошадь. В седле, впрочем, держатся равновесием, а не силой. Когда даёшь шенкель, нужно сжимать ногу от колена до каблука. Если устаёшь выше колена — это скованность и признак плохой посадки^[1].

Не менее вцепившимся казался бы всадник, если бы бёдра были опущены недостаточно и, следовательно, колени были бы слишком высоко. Однако слишком опущенные бёдра имеют другой недостаток: в этом случае всадник опирается уже не на ягодицы, а на переднюю часть бёдер. Правда, в таком положении сидишь крепче, потому что ноги охватывают лошадь всей своей длиной; поэтому его и следует принимать в атаке на галопе, но только в момент сшибки с противником, чтобы удар не выбил из седла. Надо сказать ещё, что в таком положении трудно сохранить связь с лошадью, когда она переходит с галопа на рысь.

Словом, чтобы правильно сидеть на лошади, всадник должен сидеть в седле, как на стуле.

Когда ездят со стременами, носок должен быть выше каблука. Без стремян стопа должна свисать свободно, и, следовательно, носок оказывается ниже каблука. Нетрудно заметить, что без стремян невозможно держать носок поднятым, не напрягая мышц голени, а значит, и самого бедра. А кто говорит «напряжение», тот говорит «скованность»^[1].

Длина стремян должна соответствовать длине ног. Традиционная мерка по руке даёт лишь приблизительный результат, хотя пользы её я не оспариваю. Но, сев в седло, всегда приходится длину поправлять. Для этого нужно вынуть ногу из стремени и свободно опустить её. Путлище будет нужной длины, когда подножка стремени окажется чуть ниже щиколотки. Обычно рекомендуют держать стопу в соприкосновении с внутренней дужкой стремени. Я же ставлю стопу на равном расстоянии от обеих дужек.

Если часто вращать щиколотками во все стороны, их можно сделать очень гибкими и научиться легко бросать и снова ловить стремена^[1].

Чтобы и быть, и казаться хорошо сидящим в седле, нужен, впрочем, ряд физических качеств. Так, очевидно, что человек толстый и низкорослый менее способен хорошо ездить верхом, чем человек довольно высокий и худощавый.

Я с умыслом говорю «довольно высокий»: распространено заблуждение, будто для хорошей езды нужно быть высоким. Чем выше всадник, тем больше трудностей он встречает. Прежде всего, чем длиннее корпус, тем легче он смещается, так как центр тяжести поднят высоко, и тем труднее вернуть его в равновесие. Но это ещё наименьшее неудобство. Длинные ноги прилегают к бокам хуже, чем ноги средней длины, потому что выходят за них; так что, чтобы действовать шпорой, всаднику приходится сгибать колени и укорачивать ноги, а это некрасиво и вредит крепости посадки.

Я признаю тем не менее, что всякий человек при старании может добиться очень крепкой посадки^[1].

Непринуждённость, крепость посадки и уверенность всадника обычно зависят от первых полученных им уроков; и, как я уже говорил, хорошая посадка приобретается только при условии, что всадник долго ездил рысью без стремян.

Начинающим нужно давать только лошадей с очень мягкими аллюрами и очень кротким нравом. Чтобы внушить уверенность всаднику-новичку, никакие предосторожности не будут лишними. Лишь уверенность, обретённая на первых уроках, может дать ему ту свободу, которая позже позволит добиться полной раскрепощённости.

Пока всадник скован в своих движениях, о нём можно сказать, что он передвигается верхом, но не что он ездит верхом^[1].

Держаться в седле, вцепившись в него, — не значит ездить верхом. А это неправильное положение обычно исчезает лишь по мере того, как ученик обретает уверенность. Понятно, что я говорю об уверенности, которую он черпает в крепости своей посадки: ведь, несомненно, можно быть очень храбрым и всё же терять уверенность, оказавшись в седле.

Для первых уроков следует выбирать лошадей поджарых, скорее узких, чем широких, особенно если имеешь дело с юношами или с людьми коротконогими. Слишком широкая расстановка ног может иметь серьёзные последствия: она утомляет паховые мышцы без пользы для ученика, и я видел искривления в тазобедренных суставах, вызванные только этим злоупотреблением. Иначе будет позже, когда всадник привыкнет к этой гимнастике. Мало-помалу он научится ездить на любых лошадях без физических страданий, каково бы ни было их сложение.

Я не сторонник того, чтобы начинающие пользовались четырьмя поводьями; простая трензельная уздечка, у которой по одному поводу в каждой руке, кажется мне предпочтительнее. Если сразу разрешить мундштук, велика вероятность, что корпус будет следовать за движением рук: ведь поначалу ученик почти неизбежно будет уводить вправо или влево не только кисти, но и руки целиком. На трензельной уздечке, где каждое воздействие отделено от другого, этого неудобства удаётся избежать.

Нужно помнить, что начинающему ученику легче сразу дать правильную посадку, чем потом исправлять неправильную.

Итак, первое качество всадника — крепость посадки, а крепость посадки достигается только правильным положением и практикой. Добавлю, что всадник должен обладать также не безрассудной смелостью, а уверенностью в себе, которая сохраняет ему всё его хладнокровие: без него он не сможет свободно и полностью распоряжаться своими средствами и приобретёнными прежде знаниями.

Наконец, чтобы хорошо ездить верхом, не обязательно быть очень учёным всадником. Человеку, очень сильному в теории, но мало искусному на практике, я предпочитаю того, кто, не теряясь в учёных рассуждениях, может тем не менее ездить почти на всех лошадях, на которых вообще можно ездить. Чистый теоретик почти всегда делает норовистыми лошадей, которых берётся выезжать. Крепости посадки у него, правда, хватает, чтобы потребовать от лошади какое-то движение; но, за недостатком практики, этой крепости уже недостаточно, и она не позволяет ему настоять на своём, когда лошадь открыто сопротивляется.

Нет ничего хуже, чем вызывать сопротивление, если не хватает смелости бороться до конца и сломить его.

XV. Посадка амазонки.

Амазонка должна сидеть — если не считать ног — точно так же, как всадник, от седалища и выше^[1].

Плечи её на всех аллюрах должны быть параллельны ушам лошади. Это возможно, только если и таз расположен совершенно так же. Итак, от того, как расположен таз, зависит вся посадка.

Обе ноги находятся слева^[1]: правая нога охватывает луку и расположена впереди и выше левой. Левая упирается чуть выше колена в левую луку; стопа стоит в стремени.

Из такого положения ног следует, что амазонка естественно склонна переносить почти весь вес тела на правую сторону, а левая почти ничего не несёт. Отсюда же следует, что левое бедро, более свободное, выступает назад по сравнению с правым, — а этого нужно избегать.

Вес тела должен распределяться поровну на обе стороны, — и я повторяю для амазонки то, что говорил о всаднике, — она должна сидеть в седле целиком, как на стуле, таз и плечи — параллельно ушам лошади.

Здесь дело не только в правильности, но и в крепости посадки, а это вопрос первостепенный.

Амазонку редко выбрасывает из седла на левую сторону: с этой стороны её удерживают луки, а при необходимости и стремя. Вся опасность падения, следовательно, справа, и она тем больше, чем дальше отведено назад левое плечо.

Легко понять, что при беспорядочном движении лошади или когда она шарахнется справа налево верх корпуса смещается и неизбежно отбрасывается вправо.

Это смещение невелико и будет легко исправлено, если посадка амазонки правильна, то есть если оба её плеча расположены так, как мы указали выше. Если же, напротив, плечи у неё перекошены и левое остаётся позади, то равновесие, и без того плохое, нарушается совсем, и тогда возникает опасность падения вправо.

А именно от такого падения и нужно себя уберечь, потому что оно опасно. В этом случае амазонка падает на голову — и это ещё при условии, что она освободилась от лук и стремени. Если же в момент падения нога застрянет в стремени или юбка зацепится за луки, амазонку может потащить, и у неё не будет никакой возможности освободиться.

То, что даёт амазонке крепость посадки, даёт ей вместе с тем и элегантность; ей не приходится жертвовать одним ради другого. Нужно: 1) чтобы колени были как можно ближе друг к другу: правое плотно охватывает луку и давит спереди назад, а левое, наоборот, благодаря упору в стремя давит сзади вперёд; 2) чтобы левое плечо было хорошо подано вперёд, а корпус слегка наклонён вперёд, — так он сохраняет всю свою гибкость.

Когда лошадь идёт шагом, то есть когда корпус всё время опирается на седло, посадка амазонки с отведённым назад левым плечом уже плоха и на редкость некрасива.

На так называемой облегчённой рыси ещё хуже: левое плечо резко уходит вперёд, когда амазонка поднимается, и возвращается назад, когда корпус опускается в седло. Это некрасивое движение называют штопором.

Когда амазонка правильно сидит на шагу и одинаково опирается на седло обеими сторонами, таз, а за ним и плечи легко сохраняют такое положение и на рыси.

Облегчённую рысь нужно брать, так сказать, из-под себя. Верх корпуса не делает никаких усилий и не поднимается сам: он позволяет поднять себя движению лошади; стопа стоит в стремени без напряжения, щиколотка и колени служат лишь шарнирами. Малейшее напряжение, малейшее усилие в щиколотке, в коленях или в пояснице придают амазонке скованный, некрасивый вид и делают езду утомительной.

Если амазонка соблюдает эти правила, она один темп проводит в седле и один — над седлом. Иначе она опускается слишком рано и отмечает в седле два темпа, отсюда бесполезная встряска и усталость. Подробнее я разовью это замечание применительно к всаднику в главе о рыси.

Гибкость — необходимейшее качество амазонки; она приобретается привычкой к лошади, а также некоторыми предварительными упражнениями, лучшее из которых — танцы.

Нередко непринуждённость амазонки страдает и из-за мелких подробностей туалета, в которых ей недоставало хорошего совета; поэтому я на минуту на них остановлюсь.

Женщина в седле очень легко натирается. Малейшая складка одежды вызывает ссадину. Для долгой прогулки, а тем более для охоты, ей лучше надевать не рубашку, а шемизетку из очень тонкой ткани, прикреплённую у талии. Воротничок и манжеты должны быть пришиты к этой шемизетке, а не приколоты булавками, которые не держатся на месте, падают или колются.

Я настоятельно советую не надевать чулок: подвязка всегда стесняет, часто причиняет настоящие страдания и может вызвать обширные и болезненные потёртости. Носки во всех отношениях предпочтительнее; к ним надевают облегающие рейтузы из мягкой эластичной ткани, вязаные или из джерси, на шёлковой подкладке, а ещё лучше — из очень тонкой замши. Надеваемые поверх брюки — на резиновых штрипках и неширокие, чтобы не образовывали складок. Ботинки должны быть на резинке, а не на пуговицах, чтобы не натирать и не ушибать подъём. Сапог я не люблю: они слишком жёсткие, могут натереть под коленом и мешают амазонке хорошо чувствовать лошадь ногой.

Корсет должен быть очень коротким и низким; длинная планшетка не только стесняет, но и по-настоящему опасна.

Я был бы склонен извиниться за то, что вхожу в эти интимные подробности, где мою компетентность можно справедливо поставить под сомнение, если бы речь шла только об элегантности; но всё, что касается туалета амазонки, касается и крепости её посадки, и её непринуждённости в седле.

Я видел столько женщин, которые возвращались с прогулки разбитыми, страдающими, а потом на несколько дней бывали прикованы к кушетке, что пришёл к убеждению: все эти подробности имеют значение.

Наконец, не думаю, что ухожу в ненужные мелочи, советуя очень прочно закреплять причёску. Женщина, занятая тем, чтобы удержать или поправить шляпу или вуаль, слишком мало думает о лошади, и можно сказать, что, потеряв шляпу, она близка к тому, чтобы потерять голову.

Выбор седла также очень важен — как для амазонки, так и для лошади.

Седло должно быть совсем плоским, чтобы колени не были выше сиденья, и слабо набитым: так оно лучше охватывает лошадь и меньше рискует повернуться или просто сместиться, а малейшее смещение неизбежно набивает лошади холку.

Если седло слишком коротко у задней луки, оно непременно натрёт амазонку; если слишком длинно — набитой окажется поясница лошади.

Нужно, чтобы у лошади под дамским седлом была хорошо выраженная холка: это не даёт седлу повернуться.

Наконец, нужно очень следить, чтобы грива у холки не попадала под переднюю луку седла: это стесняет лошадь, и из-за этого она часто начинает сопротивляться.

Теперь несколько слов о том, как сажать женщину в седло. Думаю, это может быть полезно не только амазонкам, но также и прежде всего мужчинам, которым выпадает честь — порой немного пугающая — подсаживать их.

К моему великому сожалению, я вынужден сказать, что женщина, садясь в седло, обычно делает обратное тому, что следовало бы делать. Она ставит левую ногу в подставленные ей руки, которые должны её поднять, и прыгает с правой ноги на левую, подаваясь корпусом вперёд. В результате весь её вес резко обрушивается на руки, которые служат ей подножкой, а её движение вперёд неизбежно отбрасывает мужчину назад и отдаляет его от плеча лошади.

Напротив, поставив левую ногу в руки, она должна пользоваться правой ногой лишь для лёгкого толчка, позволяющего выпрямить левое колено, а корпус держать совершенно прямо, скорее немного назад. Это движение самое простое: точно так поднимаются на высокую ступеньку лестницы. Амазонка не должна пытаться подняться рывком; всё её усилие должно сводиться к тому, чтобы выпрямить левое колено так, чтобы нога стала и оставалась совсем прямой, а талия — хорошо прогнутой. Наконец, она должна помогать себе руками: левая рука опирается на плечо кавалера, правая — на левую луку. Действуя так, она поднимется совершенно прямо, поднятая несущими её руками, и естественно опустится в седло, слегка подав седалище назад. Она не должна сама искать лошадь: мужчина должен поместить её над седлом так, чтобы ей оставалось только сесть. Когда амазонка хочет запрыгнуть в седло, она обычно наталкивается на него, ещё не оказавшись над ним, и её отбрасывает на мужчину.

Не могу не добавить, что привычка амазонок подавать левую ногу дурна; это старая рутина, происхождения и живучести которой я себе не объясняю. В самом деле, чтобы сесть на лошадь, подав левую ногу, женщина, когда её подняли, должна переместить седалище спереди назад и слева направо, тогда как мужчина делает движение сзади вперёд и справа налево. Получается двойное перемещение. Если же, напротив, женщина подаёт правую ногу, которая ближе к лошади, ей достаточно слегка оттолкнуться левой ногой и выпрямить правое колено, чтобы совершенно естественно подняться вдоль седла и оказаться сидящей без малейшего перемещения.

Я не могу приписать себе заслугу столь простого открытия: этим способом уже очень давно пользуются многие всадницы, и притом из лучших. Я имел честь сажать в седло монархинь, которые никогда не поступали иначе.

Попробуйте, сударыни, в течение недели, без предубеждения, — и я уверен, что вы примете этот способ садиться в седло.

Оказавшись в седле, амазонка должна сразу же, не задерживаясь, чтобы поправить юбку, перекинуть правую ногу за луку: это единственный способ избежать падения, если лошадь шарахнется в сторону. Добавлю даже, что руки мужчины должны отпустить ноги амазонки лишь тогда, когда правая нога надёжно встала на место.

Чтобы сойти с лошади, амазонка вынимает ногу из стремени и подаёт левую руку; затем она высвобождает правую ногу из-за луки, подаёт правую руку и, сидя таким образом в седле, соскальзывает на землю, не прыгая и слегка напрягая руки. Она должна опуститься на носки и согнуть колени, чтобы избежать всякого толчка. Это указание не лишнее, потому что после сколько-нибудь продолжительной прогулки ноги часто деревенеют и затекают.

Повторяю: женщина должна подавать руки и не прыгать, а соскальзывать. Посмотрите, что происходит чаще всего: женщина бросается с седла, кавалер подхватывает её за талию и, не в силах удержать её на вытянутых руках, позволяет ей соскользнуть вдоль своего тела. Это неприятно, некрасиво и не вполне прилично.

Часто спрашивают, должен ли кавалер, сопровождающий амазонку, держаться справа или слева от неё. Не думаю, что правила приличия предписывают здесь что-то непреложное.

В обычных условиях, по-моему, кавалер должен быть справа, потому что амазонка, чтобы повернуться к нему, вынуждена отвести правое плечо назад, а это, как мы говорили, желательное положение. Кроме того, кавалер, находясь справа, может в случае беспорядка или опасности прийти амазонке на помощь. Будь он слева, он не смог бы подъехать к ней достаточно близко из-за её ног. Если же амазонке грозит опасность слева, из-за скопления лошадей или экипажей, кавалер должен тогда встать с этой стороны — именно для того, чтобы защитить её ноги.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОБЫЧНАЯ ЕЗДА

I. Работа на корде.

Со всеми лошадьми без различия я действую одинаково^[1]. Выезжаемую лошадь приводят в манеж осёдланной и взнузданной. Я пропускаю мундштучный и трензельный поводья под подгорлый ремень, чтобы они не болтались и лошадь не рисковала запутаться в них ногами. Затем я пристёгиваю корду к кольцу трензеля с левой стороны и даю лошади идти, как ей хочется.

Если лошадь уходит от меня, я её отпускаю, так как моя цель — чтобы она шла вдоль стены; если она не уходит и пытается кружить вокруг меня, я показываю ей шамбриер, вида которого достаточно, чтобы она отошла настолько, насколько позволяет корда. Шамбриер я держу в правой руке, корду — в левой и предоставляю лошади идти каким угодно аллюром.

Эта прогулка по манежу нужна для того, чтобы лошадь освоилась с грунтом и со всеми окружающими предметами, которые для неё новы.

Если лошадь сильная, она сначала делает скачки, потом идёт галопом или рысью, но через несколько минут успокаивается. Если она вялая, она неохотно идёт вперёд: тогда её нужно подгонять — сначала показывая шамбриер, а если этого недостаточно, слегка касаясь им ягодиц, пока не получишь резвый аллюр, рысь или галоп, выдержанный в течение пяти минут. Не устану советовать: тщательно избегайте всякого резкого или грубого движения, которое могло бы испугать животное.

Я сказал, что требую пяти минут работы резвым аллюром; но, разумеется, я могу этого требовать, только если лошадь уже хорошо на зерне, то есть в отличной форме. В противном случае в первые дни работа должна быть короче: продолжительность её я довожу до указанной постепенно.

Когда лошадь прошла пять минут на левую руку — то есть левым плечом внутрь манежа, — я бросаю шамбриер, стараюсь успокоить лошадь голосом, затем укорачиваю корду, пока лошадь не окажется рядом со мной. Я ласково с ней разговариваю и глажу её рукой по шее^[1], потом по голове, если она позволит, после чего отстёгиваю корду и пристёгиваю её к кольцу трензеля с правой стороны.

После небольшого отдыха я заставляю лошадь повторить те же упражнения на правую руку в течение пяти минут. Закончив эту работу, я снова бросаю шамбриер, подзываю лошадь голосом, мягко потягивая корду, чтобы привести её к себе, и снова ласкаю её.

По-моему, это упражнение необходимо в начале выездки. Да будет мне позволено изложить причины довольно подробно, ибо я придаю ему настоящее значение.

Молодая лошадь почти всегда беспокойна, пуглива: её пугает всякая мелочь — тени, стены или висящие на них предметы. Она неизбежно отходит от того, что её пугает, и бросается внутрь манежа, который свободен, потому что в центре стою только я. Если я показываю ей шамбриер, двигаясь в её сторону, она инстинктивно бежит от него и возвращается к стене, где её легко удерживает шамбриер, направленный ей в плечо.

Оказавшись между моей угрозой и каким-нибудь предметом, которого она испугалась и от которого убежала, лошадь возвращается к этому предмету: неподвижный, он кажется ей менее страшным, чем шамбриер. Пройдя благодаря этому приёму несколько раз мимо места, где она испугалась, лошадь в конце концов перестаёт испытывать всякий страх. Заметьте, что не пришлось доходить до наказания, к которому следует прибегать лишь в самом крайнем случае.

Сверх того, если лошадь слишком сильная, я дам ей хорошей рысью или даже галопом, если она его предпочитает, возможность избавиться от избытка энергии: она станет послушнее и внимательнее. Если она вялая^[1], я научу её несколькими ударами шамбриера тому, что она должна идти вперёд.

Во всяком случае, я добьюсь одного результата: лошадь больше не боится окружающих предметов; она быстро к ним привыкла, потому что, когда на спине нет никого, кто стеснял бы её движения и беспокоил её, её восприятие свободнее. Я добьюсь этого без борьбы, без больших усилий, не испытав на себе скачков и бросков лошади, на которую сели слишком свежей, и не рискуя покатиться по земле вместе с лошадью, которая, не зная грунта, неловко ставит ногу и падает!

Кроме того, я научил лошадь знать шамбриер, терпеть его и бояться его, а это очень полезно: если позже, под неумелым всадником, она откажется идти вперёд, шамбриер будет самым подходящим средством. Часто одного его вида будет достаточно, чтобы лошадь, которая его боится, пошла вперёд. Если же нет, тогда нужно слегка коснуться её ягодиц, но всегда бережно, так как всякая резкость или неожиданность может вызвать сопротивление.

У этой работы на корде есть и ещё одно преимущество: она позволяет высылать лошадь на рыси и доводить этот аллюр до полного размаха, подгоняя зад действием шамбриера. Наконец, так лошадь ставят перед необходимостью — которая становится привычкой — нести себя самой^[1]. Этим упражнением, выполняемым в полной свободе, она приобретает гибкость, уверенность, ловкость и твёрдость ноги. Разве это не первейшие качества?

Лошадь, которую на протяжении всего захода — по пять минут в каждую сторону — держат на резвом аллюре, вдобавок приобретает дыхание, так как её лёгким приходится работать в полную силу. Наконец, она получает необходимую нагрузку, которой у неё не было бы на первых уроках под седлом, поскольку они проходят шагом.

На двух-трёх первых уроках я позволяю лошади идти какими ей угодно аллюрами, лишь бы они были резвыми и лошадь шла вдоль стены. На следующих уроках я требую рыси.

Получить рысь нетрудно. С любой лошадью этого нужно добиться к третьему или четвёртому уроку, без всякого помощника. Я говорю «без всякого помощника», потому что те, кто выезжает лошадей, обычно работают вдвоём. Поступая так, они следуют предписаниям почти всех вышедших до сих пор сочинений, которые все рекомендовали этот способ. Я нахожу его неудачным, потому что между движениями двух людей никогда не бывает полного согласия. Случается, что тот, кто держит шамбриер, бьёт, когда не нужно, или тот, кто держит корду, останавливает лошадь, когда первый её посылает, и возникает разлад, которого не бывает, когда выезжающий работает один.

Лошадь у стены, она идёт на левую руку; берейтор, стоящий в центре манежа, должен всегда оставаться лицом к лошади, на уровне её плеча, держа её между кордой, которая впереди и которую он держит левой рукой, и шамбриером, который сзади и который он держит правой. Берейтор должен всегда сопровождать лошадь, но не следовать за ней^[1]; он должен располагаться так, чтобы всё время держать лошадь между кордой впереди и шамбриером сзади.

Чтобы поднять лошадь в рысь, я слегка касаюсь её шамбриером, охватывая зад. Лучше было бы касаться плеча, но этого не следует пробовать, особенно с молодой лошадью, если нет большого опыта в обращении с бичом. Действительно, если вместо того, чтобы точно попасть в плечо, конец бича заденет или хотя бы скользнёт по голове, лошадь резко бросится назад, и тогда вызовешь движение, прямо противоположное желаемому. Можно также прищёлкнуть языком — с лошадью достаточно ходкой этого хватит. Но спешу добавить, что злоупотреблять прищёлкиванием не следует: оно может стать причиной беспорядка, когда едут в строю.

Под действием шамбриера лошадь часто делает скачок или поднимается в галоп. Я сдерживаю её, слегка встряхивая корду, и одновременно успокаиваю голосом.

Корда никогда не должна быть натянута. На рту лошади она должна чувствоваться только своим весом или колебаниями, которые вы ей сообщаете.

Я уже говорил, что голос — могущественный помощник в выездке. Если каждый раз, встряхивая корду, чтобы сдержать аллюр, вы будете громко говорить: «Рысью!», лошадь, как бы мало она ни была сообразительна, скоро запомнит, что воздействие на рот совпадает со звуком, доходящим до её уха. Сначала она подчиняется обоим одновременным впечатлениям, а затем очень скоро — одному: интонации.

Добившись чёткой рыси, выдержанной нужное время, я перевожу лошадь в шаг, слегка встряхивая корду, как делал это, переводя её с галопа на рысь. Здесь я тоже пользуюсь голосом, говоря довольно громко, но мягко: «Хо-о!»

С этого момента нужно учить лошадь подходить к берейтору.

Для этого я мягко укорачиваю корду, притягивая лошадь к себе, и отступаю совсем маленькими шагами, так чтобы она нагоняла меня и приближалась. Когда она оказывается на расстоянии моей вытянутой руки, я глажу её по шее и успокаиваю голосом. Я очень тщательно избегаю малейшего движения корпусом вперёд. Моя главная забота — успокоить лошадь. Если я сделаю шаг вперёд, она тотчас бросится назад, и движение, которое я вызову, будет как раз противоположным тому, которого я хочу добиться. Если ничто не испугало её, когда она подошла ко мне, если моя ласка рукой и голосом показала ей, что рядом со мной ей нечего бояться, она быстро проникнется доверием и будет подходить или стараться подойти сама — тем охотнее, что только в центре манежа она находит покой.

Она должна доверять настолько, чтобы подходить к берейтору без опаски, но делать это только по властному зову. Цель — научить её понимать этот зов без помощи корды, от которой позже откажутся.

Чтобы лошадь подходила по властному зову, я пользуюсь шамбриером. Я наношу ей лёгкие, частые удары то по ягодицам, то по бокам или по плечу, всё время стараясь охватить ту сторону, которой она от меня уходит. Иногда, чтобы послать животное вперёд, я даже бью его по груди: первое её движение — отпрянуть назад, но я крепко держу её кордой и не даю пятиться, одновременно подзывая голосом: «Хо-о!»

Надо заметить, что если лошадь отпрянула назад, то потому, что её испугал вид пришедшего в движение шамбриера, и чтобы уйти от ударов. Невыезженная лошадь не бежит от укола — напротив, она подаётся на него, наваливается на него. Дальше мы увидим, что действие, которое производят на лошадь под всадником давление шенкеля или удар шпоры, целиком — дело «воспитания». Предоставленная своей природе, она делает движение, обратное тому, которого добиваются выездкой: так, укушенная мухой в правый бок, лошадь бросается вправо, пока не наткнётся на препятствие, о которое трётся и даже ложится на него.

Значит, бежать её заставил вид или угроза шамбриера; само же ощущение удара, наоборот, посылает её вперёд. Как только сопротивление корды показало ей, что, бросаясь назад, она уже не может уйти от вида шамбриера, лошадь уступает своему инстинкту и идёт вперёд. Если шамбриер тотчас опускается, если её встречает ласка, она обретает доверие, понимает, чего от неё хотят, и впредь исполняет это без сопротивления. Такой результат достигается не сразу, но прийти к нему можно за очень немного уроков, особенно если ни одно резкое движение берейтора не испугало лошадь в тот момент, когда она идёт вперёд.

С того момента, когда лошадь решительно идёт к человеку по шамбриеру, корду можно снять^[1]. Эта первая работа на корде — лишь подготовительная. Она была в ходу во все времена, но применялась и ценилась по-разному. Боше её отвергал. До него ею злоупотребляли. Я же считаю её полезной — при том, разумеется, условии, что она не будет иметь ни целью, ни следствием утомление лошади.

Добавлю, что она хороша и для лошади, которую приучает к человеку и подчиняет начаткам послушания, не вызывая сопротивления, и для берейтора, который даёт почувствовать свою власть на расстоянии, оставаясь вне досягаемости ударов передних ног и ударов задом^[1].

Получив этот первый и очень важный результат, я перехожу к работе вблизи.

II. Работа вблизи, движение вперёд.

Я снимаю корду и держу лошадь за трензель, поводья которого сперва перекинул ей через голову. Шамбриер я заменяю хлыстом и пользуюсь трензелем и хлыстом точно так же, как пользовался кордой и шамбриером.

Находясь на левой руке, лошадь у стены, я становлюсь у её левого плеча. Левой рукой я держу конец трензельного повода^[1]. В этой же руке — хлыст, который я прячу вдоль своей ноги, так чтобы лошадь не могла его видеть. Правой рукой я беру оба трензельных повода у рта, под подбородком^[2]. Затем делаю несколько шагов вперёд. Если лошадь следует за моим движением, я её ласкаю; если же она отказывается идти, моя левая рука заходит за спину и касается её хлыстом у подпруг. Как правило, невыезженная лошадь поначалу отказывается идти и нуждается в ударе хлыстом^[3].

Рисунок I

Здесь я прошу читателя о полном внимании, потому что момент решающий: это первая борьба, и от неё зависит будущее.

Важно понимать, что лошадь в этот момент совершенно не отдаёт себе отчёта, чего от неё требуют, и не знает, какими средствами принуждения располагает берейтор. Она ещё не боится наказания и едва знает успокаивающее действие ласки.

А вся выездка заключена в этих двух средствах: вовремя наказать или вовремя приласкать.

Предположим, моя лошадь отказывается идти вперёд. Заметим, что при том положении, которое я занимаю, ей довольно трудно пятиться; трудно, но не невозможно, потому что от невыезженной лошади, которая свободно распоряжается своей силой и своей массой, надо ждать всего.

Чтобы заставить её идти вперёд, я вытягиваю правую руку — правая кисть по-прежнему держит трензель под подбородком, точно в том месте, где лежит цепочка, — и скорее толкаю перед собой, чем тяну; а за спиной левой рукой, которая по-прежнему держит конец трензельного повода, слегка бью кончиком хлыста немного позади подпруг.

Если лошадь кроткая, не слишком нервная и мало впечатлительная, она идёт вперёд без особой резкости. Нередко же, напротив, она отвечает на удары хлыста бурным движением и, смотря по характеру, может козлить, встать на дыбы, с силой броситься в сторону или быстро попятиться. Таковы четыре вида сопротивления, которые лошадь может оказать в этом случае.

Рассмотрим, как с ними бороться.

Если лошадь козлит, вам достаточно поднять ей голову, чтобы нагрузить зад, позаботившись держаться совсем близко к её плечу, чтобы избежать ударов передних ног. С высоко поднятой головой лошадь козлить не может.

Свечка опаснее; поэтому я советую всем берейторам, работающим с лошадью в руках, всегда носить цилиндр. Эта мудрая предосторожность не раз спасала меня от удара копытом по голове. Когда лошадь встаёт на дыбы, ваша правая рука неизбежно выпускает трензель, и в левой руке остаётся только его конец. Вы оказываетесь тогда удалены от животного на всю длину повода и вашей левой руки, так что, если вы повернётесь к ней лицом, она никак не сможет вас достать.

Дайте ей вновь встать на ноги, затем очень мягко подойдите к ней, по-прежнему стараясь прятать хлыст. Если она снова встанет на дыбы, сильно и без рывков потяните трензель вниз.

Попробовав это средство защиты три-четыре раза и видя, что оно ей не удаётся, лошадь скоро от него откажется и, может быть, резко бросится в сторону.

Заметьте, однако, что броситься она может только влево, раз справа у неё стена. Хлыста по левому боку и несколько энергичного воздействия левым трензельным поводом достаточно, чтобы её выпрямить.

Остаётся осаживание. Когда лошадь прибегает к этому сопротивлению, вам опять нужно встать к ней лицом и сильно тянуть трензель обеими руками, слегка согнув колени и сильно отклонив корпус назад. Сделайтесь тяжёлым, как говорят в народе, чтобы животное лишь с трудом могло увлечь вас в своё попятное движение. Лошадь скоро устанет.

Я так привык давать себя тащить, оставаясь на ногах, что почти всегда останавливаю любую лошадь на втором или третьем шаге. Когда она чувствует, что ей сопротивляются силой инерции, а не насилием, она останавливается и, как правило, пристально смотрит на человека, одновременно испуская нечто вроде глубокого вздоха. Смотрите на неё так же пристально и постарайтесь угадать, прекратит она сопротивление или продолжит. При некотором навыке это легко понять.

НИКОГДА УРОК НЕ ДОЛЖЕН ПРЕРЫВАТЬСЯ И ТЕМ БОЛЕЕ ЗАКАНЧИВАТЬСЯ НА СОПРОТИВЛЕНИИ.

Когда сопротивление кончилось, я мягко и теми же приёмами снова требую движения вперёд и не прекращаю, пока его не добьюсь. Редко бывает, чтобы лошадь не уступила быстро.

Боше на этой первой стадии выездки добивался движения вперёд лёгкими ударами хлыста по груди, держа трензель за середину повода и стоя к лошади лицом.

Как было видно в главе о работе на корде, принципиальных возражений против этого приёма у меня нет, кроме того, что у него есть серьёзный недостаток: он подставляет человека под удары передних ног и часто делает лошадь щекотливой.

Кроме того, атака по груди ничего не даёт в дальнейшей выездке, тогда как атака по бокам, которую мне пришлось описать, — лучшая подготовка к шпоре.

Наконец, в системе Боше тянут за перёд, который, если удастся привести его в движение, должен увлечь за собой зад; а при моём приёме зад подводится и толкает перёд. Это последнее движение и есть самый принцип всякой верховой езды.

III. Постановка, прямое сгибание.

Когда лошадь хорошо ходит со мной по манежу на левую руку, я перехожу на другую сторону и повторяю то же упражнение на другую руку. Затем, как только я доволен, начинаю постановку.

По-прежнему на левой руке и стоя у левого плеча лошади, я беру правой рукой мундштучные поводья в двенадцати-пятнадцати сантиметрах от рта. Сохраняя в ладони левой руки пряжку трензельного повода, я беру пальцами той же руки трензельный повод примерно в пятнадцати-двадцати сантиметрах от рта и выношу руку вперёд, перед головой, так чтобы тянуть лошадь вперёд. Так располагать трензель совершенно необходимо, если вы хотите, чтобы лошадь не останавливалась, когда вы будете действовать мундштучными поводьями.

Недостаточно держать трензель горизонтально, потому что он должен не только тянуть вперёд. Нужно, чтобы он тянул ещё и снизу вверх, потому что он должен поднимать голову и шею в тот момент, когда действие мундштука вызывает сдачу челюсти^[1]. В самом деле, если бы это последнее действие не уравновешивалось действием трензеля, оно опускало бы голову и вело бы к опусканию шеи.

Я натягиваю трензельный повод, чтобы поднять голову и шею, затем так же натягиваю мундштучный повод, чтобы согнуть шею и расслабить челюсть. Я сильнее натягиваю трензельный повод, если лошадь не идёт вперёд, и сильнее мундштучный, если она напрягает шею и зажимает челюсть. Особенно советую натягивать поводья не непрерывно, а действовать короткими нажимами — более долгими, чем простой рывок, но всё же настолько короткими, чтобы у лошади не появилось желания опереться на руку.

При первой уступке, как бы слаба она ни была, я отдаю и ласкаю. Затем начинаю снова, стараясь получить уступку немного большую, но не проявляя чрезмерной требовательности. Снова отдаю и ласкаю. И так далее.

Особенно нужно добиваться того, чтобы лошадь уступала не только шеей, но также, и прежде всего, челюстью, что она показывает, открывая рот. Сдача челюсти — последняя ступень сгибания^[1].

Рисунок II

Прямые сгибания

Если бы в конечном счёте челюсть не уступила, одно лишь сгибание шеи привело бы только к тому, что вес массы переместится назад, лошадь начнёт пятиться или «сядет назад».

Вся операция прямого сгибания заключается в противодействии друг другу чередующихся воздействий трензеля и мундштука. Пока трензель увлекает перёд вперёд, мундштук, приведённый в действие лёгким давлением, удерживает голову, сгибает её и заставляет уступить челюсть, не останавливая перёд.

Но чтобы прийти к этому результату в лёгкости, нужно постоянно применять великий принцип: ВЗЯТЬ и ОТДАТЬ. Взять — чтобы заставить уступить сопротивление; отдать — чтобы наградить за уступку; снова взять — чтобы воспользоваться этой уступкой и получить бо́льшую, и так далее.

Недостаточно, чтобы лошадь жевала железо, нужно ещё, чтобы она его отпустила^[1]. Это последняя уступка, которая доказывает, что сгибание действительно полное.

Для этого, когда нижняя челюсть легко уступает натяжению мундштучных поводьев, нужно продлить это натяжение, пока лошадь полностью не отпустит железо. Хлыст должен лёгкими ударами касаться бока, чтобы не допустить короткой остановки^[1].

Разумеется, вся эта работа должна выполняться очень лёгкой рукой^[2]. Именно по чередующимся воздействиям мундштука и трензеля можно судить о степени чувствительности рта лошади. Так сразу узнаёшь, тугоузда лошадь или у неё чувствительный рот^[3].

Однако надо остерегаться путать тугоуздость с сопротивлением, которое может происходить от положения головы. Лошадь, которая несёт голову низко, всегда тяжела в руке, потому что весь её вес лежит на переду, и всё же из этого не следует, что она тугоузда. Просто измените положение её головы, поставьте её высоко — она больше не будет давить на руку, и тогда вы почувствуете, чувствителен рот или туг.

Если сгибание выполнено так, как я указал, и теми приёмами, которые я описал, получается следующее положение: шея высоко^[1], согнута в затылке; ось головы близка к отвесной^[2], но немного впереди вертикали^[3]; рот открыт, мундштук свободен^[4].

Я только что описал механизм прямого сгибания, как я его понимаю и практикую, с той лишь разницей, что для большей ясности мне пришлось предположить лошадь стоящей на месте, тогда как, объясню дальше, я с самого начала делаю прямое сгибание в движении вперёд.

Но большинство берейторов практикует это сгибание совсем иначе. Чтобы понять, каким должно быть прямое сгибание — основной принцип всякой верховой езды, — надо прежде знать, какого результата хотят им достичь.

Рисунок III

ПРЯМОЕ СГИБАНИЕ ИМЕЕТ ЦЕЛЬЮ:

1° Уравновесить лошадь высоким поставом шеи.

Очень редко бывает, чтобы лошади сами по себе были хорошо уравновешены.

В силу своего сложения все лошади склонны быть на переду. Большинство на переду и находится. Причина — в удалённости головы от площади опоры. Чем дальше голова от центра тяжести, чем она ниже, тем больше будут нагружены плечи. Подъём шеи, приближая голову к центру тяжести, приводит к более равномерному распределению веса. Так как вся верховая езда, как будет видно дальше, состоит в перемещениях веса, первым действием выездки должно быть равномерное распределение этого веса, чтобы хорошее равновесие, сохраняемое в движении, впоследствии обеспечило лёгкость во всех движениях.

Подъём шеи, нагружая одинаково перёд и зад, оставляет им всю их свободу и всю их энергию. Он ставит лошадь; вскоре останется лишь её оживить. Высокий постав шеи — это скакательные суставы, легко подводимые под центр, это высокие движения переда^[1].

Одним словом, это хорошее равновесие, это грация через лёгкость.

Но есть лошади, которые находятся на заду, и можно было бы подумать, что если лошади на переду полезно поднимать шею, то лошади на заду необходимо её опускать. Ничего подобного. Как я только что объяснил, сложение лошади и соотношения её рычагов таковы, что равновесие массы может быть достигнуто только подъёмом шеи.

Лошадь, которая перенесла вес своей массы на зад, — это лошадь, «севшая назад», у которой скакательные суставы слишком удалены от центра или слишком к нему приближены. В первом случае лошадь упирается задними ногами; во втором круп опускается, и линия ягодиц заметно выходит назад за линию скакательных суставов^[1]. Но здесь уже не плохое естественное распределение веса массы, как у лошади на переду, а плохое произвольное распределение сил у животного, которое удерживает себя, которое не хочет идти вперёд. Скакательные суставы не выполняют своего назначения — толкать массу вперёд. Перегружая перёд опусканием шеи, его сделали бы тяжелее и, следовательно, увеличили бы трудность работы, которой хотят добиться от скакательных суставов^[2]. Значит, шею нужно поднимать, чтобы облегчить перёд, но поднимать снизу вверх, а не спереди назад, не преувеличивая, впрочем, движения и всегда сохраняя руку очень лёгкой. Высокий постав шеи — первое условие хорошего равновесия. Достигнув этого, нужно стремиться освободить зад, приводя его в действие, решительно посылая лошадь вперёд, — сгибаниями хорошо поставленной головы, сдачей челюсти и прежде всего шенкелями. Лошадь, которая находится на заду, которая «села назад» или просто удерживает себя, — это лошадь за шенкелем; нужно очень лёгкой рукой и большой энергией шенкелей добиться перемены её равновесия, бросив её на руку^[3]. Опущенной шеей этого результата не получить, поскольку она — главное препятствие для лёгкости.

Рисунок IV

Фиг. 1. Неправильное сгибание

Фиг. 2. Правильное сгибание

2° Укрепить шею по оси тела, связав с плечами голову, ставшую лёгкой благодаря сгибанию.

Несогнутая голова тяжела на конце шеи, которая становится слишком подвижной^[1]. Согнутая голова, напротив, движется легко на высоко поставленной шее, укреплённой, без напряжения, по оси тела одним лишь действием хорошего равновесия рычагов. Голова, шея, плечи, связанные по оси хорошо уравновешенного тела и составляющие вместе гибкое и однородное целое, — вот действие сгибания.

3° Создать лёгкость расслаблением, или сдачей, челюсти.

Когда тело уравновешено и связано во всех своих частях, сдача челюсти позволяет согласованно и с чрезвычайной лёгкостью регулировать все движения сзади вперёд и спереди назад, принимая в руку посыл массы, который шенкеля бросают на мундштук и который рука, в свою очередь, частично возвращает шенкелям^[1].

Гибкость спереди назад коленчатого и шарнирного рычага, образованного шеей, головой и челюстью, постепенно возрастает сзади вперёд, то есть от плеч к шее, от шеи к голове и от головы к челюсти. Иными словами, удочку держат за толстый конец.

Таким образом, вся сила, развиваемая лошадью, приходит к руке, малейшее усилие которой на беззубый край сгибает: 1° челюсть — тем легче, чем больше посыл; 2° через челюсть — голову^[2]; 3° через голову — шею, которая благодаря своему положению воздействует на плечи с наибольшей действенностью. Выражение, которым определяют взаимное положение всадника и лошади, как нельзя более точно. Лошадь действительно в руке.

Надо заметить по этому поводу, что положение головы особенно благоприятствует действию поводьев. В самом деле, мундштук, который при низкой голове действовал бы почти как второй трензель, ложится прямо на беззубый край и развивает всю свою силу, как только голова поднимается, — при условии, однако, что она удерживается немного впереди вертикали. Как только ось головы заходит за вертикаль, действие мундштука искажается, поскольку он действует тогда снизу вверх. Это начало ухода за повод.

Таково, по-моему, прямое сгибание и такова его цель.

Видно, что это сгибание, как я его выполняю, делается не наугад и не по простой рутине. Напротив, я тщательно изложил его основания и во всём старался обосновать свою практику.

К несчастью, Боше, который первым придал сгибаниям значение, сделав их основой своего метода, не вполне отдавал себе отчёт в их механизме.

Для него это было не важно, потому что его удивительное чувство лошади всё исправляло. Там, где теория была ложна, руки и шенкеля сами собой, более или менее сознательно, исправляли ошибку учения.

Только вот Боше не мог вложить своё чувство в свои книги, и он оставил в них свои учения, хорошие и плохие. Я думаю, что, критикуя великого берейтора и показывая, где он ошибался, тоже отдаёшь ему должное.

На мой взгляд, сгибание, как его описал Боше, и особенно как его практикуют повседневно^[1], сильно способствовало тому, что это драгоценное упражнение, которое я считаю первым условием всякой хорошей верховой езды, оказалось дискредитировано в глазах людей, знающих лошадь.

Это порочное сгибание, столь распространённое сегодня, делается у холки, а не в затылке. Оно опускает шею, окончательно ставит лошадь на перёд, то есть усугубляет природный недостаток лошади, готовит её к падениям из-за низкой головы и к уходу за повод, приводя голову за вертикаль.

Надо признать, что эта ошибка идёт от Боше, который большую часть своей карьеры делал сгибания у холки, опуская шею^[2].

К концу жизни он признал этот недостаток (см. его последнее издание, 1874 г.); но он ограничивался тем, что поднимал лошади голову, и не делал сгибания в высоте. Что бы он ни делал и каковы бы ни были его ошибки, он оставался несравненным берейтором, тогда как те, кто делает порочные сгибания, приходят сегодня лишь к тому, что портят своих лошадей^[1].

Этим и объясняется, почему столько людей твердят, что заставляли свою лошадь делать сгибания, а никакого улучшения из этого не вышло. Удивляться тут нечему. Из только что сказанного видно, что сгибание — вещь настолько тонкая, что неумелый берейтор часто придёт к результату, вредному для лошади, которую он хотел улучшить. Если же, напротив, проникнуться принципами и практикой, изложенными в этой главе, можно быть уверенным, что всегда получишь от сгибания те выгоды, которых вправе от него ждать.

Чтобы хорошо объяснить механизм сгибания, мне пришлось предположить лошадь стоящей на месте. Но должен сказать, что, вопреки тому, что делается повсюду, я начинаю прямое сгибание в движении вперёд.

Для этого я становлюсь у плеча лошади, которую побуждаю прищёлкиванием языка, одновременно увлекая её вперёд преобладающим действием трензеля^[1].

В остальном сгибание делается точно так, как указано выше.

Получив некоторое число сдач челюсти, я на несколько мгновений даю лошади свободно идти рядом со мной. Я тщательно избегаю затягивать сгибания. Зато я повторяю их очень часто.

Когда лошадь привыкнет легко делать прямое сгибание по первому указанию поводьев, расслабляя челюсть, берейтор должен изменить свой метод, чтобы как можно больше приблизить животное к условиям лошади под всадником. Это новая работа.

Рисунок V

Берейтор, всё в том же положении, держит в правой руке (лошадь на левой руке) трензельные и мундштучные поводья примерно в пятнадцати сантиметрах от челюсти. Левая рука держит конец трензельного повода и хлыст, кончик которого на высоте бока.

В этих условиях, в момент, когда правая рука требует прямого сгибания, трензеля уже нет, чтобы посылать лошадь вперёд (как это делалось прежде), и эту обязанность должен выполнять хлыст^[1].

Тогда мы оказываемся в самих условиях верховой езды. Уже не перёд, как только что, увлекает за собой зад, а зад подводится и толкает перёд на голову, удерживаемую поводьями^[2], то есть рукой берейтора.

Так лошадь приходит к тому, что идёт, не опираясь на железо. Тогда она совершенно легка. Этой же лёгкости надо будет потом добиваться, когда сидишь верхом. Работа, которую мы только что изложили, к тому же превосходно готовит к этому рот лошади и в то же время делает искусной руку берейтора.

Нет сомнения, что подвижности челюсти легче добиться, оставаясь на месте. Но в этом случае рискуешь тем, что лошадь сядет назад, тогда как на ходу избегаешь этого неудобства или, лучше сказать, этой опасности^[1].

Я настаиваю на этом, потому что если работа над подвижностью челюсти на ходу, бесспорно, дольше и труднее, то она предохраняет от великой опасности зажатости сзади — почти всегда неизбежного следствия первых сгибаний. Итак, не торопитесь и делайте хорошо.

Но если я утверждаю как правило величайшей важности, что вся эта работа должна выполняться на ходу, то всё же вынужден признать, что с некоторыми лошадьми, которые резко бросаются на руку или несут голову слишком низко, это невозможно или по меньшей мере крайне утомительно. Что до меня, я никогда не встречал этих недостатков в такой степени, чтобы не суметь получить прямое сгибание и расслабить челюсть на ходу.

Если работа ведётся на месте, нужно внимательно следить, чтобы лошадь не бросалась назад, чего следует избегать любой ценой. Если лошадь пятится, хоть немного, нужно немедленно послать её вперёд, оставив в левой руке только конец трензельного повода, чтобы касаться хлыстом бока^[2]. Если лошадь отставляет задние ноги от передних или упирается передними ногами, это опять значит, что она «села назад»: немедленно посылайте её вперёд.

Рисунок VI

Впрочем, чтобы лошадь была зажата сзади, ей не обязательно пятиться. Зажатость сзади может возникнуть, даже когда лошадь не сдвинула ног с места. Если линия ягодиц выступает назад за линию скакательных суставов, значит, лошадь перенесла тяжесть своей массы на зад и, следовательно, садится назад. Действуйте тогда энергично трензелем, чтобы подать корпус вперёд и удерживать его в равновесии во время сгибания, — иначе зажатость сзади вернётся.

После такой подготовки прямое сгибание легко даётся и в работе под всадником, тем более что действие шенкелей, посылающих лошадь на руку, как совместное воздействие одновременно и энергичнее, и действеннее хлыста.

Главное, что нужно отметить: начинать следует с действия шенкелей, которое должно нарастать постепенно, и никогда — с действия руки. В работе под всадником, как и при сгибании в руках, рука, разумеется, должна уступить в тот момент, когда уступает лошадь, чтобы сразу после этого возобновить своё действие. ВЗЯТЬ и ОТДАТЬ вовремя — в этих двух словах вся практика сгибаний.

Само собой разумеется, шенкеля всё время остаются прижатыми — и чтобы добиться окончательной уступки челюсти, и чтобы не допустить зажатости сзади. Само собой разумеется и то, что в работе под всадником ни в коем случае нельзя делать сгибание на месте.

Такая практика действительно имела бы самые тяжёлые последствия. Поскольку расслабления челюсти тогда можно добиться только лёгкими атаками шпорой, лошадь привыкает стоять на месте под шпорой; её уже нельзя послать вперёд, против зажатости сзади больше нет средства, и следствием становится норовистость^[1]. Этот результат тем вернее, что лошадь уже не решается идти вперёд на руку, потому что всякий раз, как она хочет двинуться, рука берёт верх над шенкелями.

Впрочем, именно работой на посыле моя верховая езда глубоко отличается от езды Боше.

Моим первым уроком было движение вперёд. В своём Dictionnaire raisonné d'équitation (1833), на странице 112, Боше пишет: «В продолжение первых уроков все полчаса будут проходить в работе на месте, кроме последних пяти минут, в течение которых лошадь будут упражнять в осаживании».

Рисунок VII

Фиг. 1. Правильное сгибание

Фиг. 2. Сгибание по Боше

Двадцать пять минут работы на месте и пять минут осаживания — по-моему, это самое плачевное распределение времени урока. На получасовой урок я предлагаю тридцать минут работы вперёд. Никакой работы на месте, никакого осаживания.

Дальше будет видно, что это различие в методе проходит через всю работу.

Естественно, в работе под всадником сгибание Боше остаётся таким же неправильным, как и в его работе в руках.

Об этом можно судить, сравнив фиг. 2 рисунка VII, заимствованную без всяких изменений из его сочинения, с фиг. 1, где изображено правильное сгибание.

Рисунок рисунка VIII, взятый из одного недавнего сочинения, показывает, до какого преувеличения всех недостатков неправильного сгибания Боше дошли. Голова низко, далеко от центра тяжести, за вертикалью, лошадь на плечах, вот-вот уйдёт за повод, челюсть зажата, мундштук действует сверху вниз и, следовательно, неверно.

Картина полная!

Чтобы знать, чего добиваться в прямом сгибании, достаточно получить в точности противоположное всем этим условиям.

IV. Как приучить лошадь спокойно стоять при посадке.

Чтобы приучить лошадь спокойно стоять при посадке, нужно взяться за дело так, чтобы легко справляться со всеми движениями, которыми она может мешать всаднику или не давать ему сесть в седло.

Рассмотрим же, какие средства она может пустить в ход, и встанем так, чтобы суметь расстроить её сопротивление — инстинктивное или вызванное дурными привычками.

Злая или норовистая лошадь встаёт на дыбы, бьёт задом или бьёт ногой — левой передней или левой задней. С такой лошадью лучше не расставаться с кордой и шамбриером и делать вид, что ставишь ногу в стремя, держась у левого плеча. Если лошадь встаёт на дыбы, шамбриер с силой посылает конец бича ей по ягодицам. Так как она на корде, можно оставаться на нужном расстоянии и избежать любого удара. Повторяйте столько раз, сколько она встанет на дыбы, и до тех пор, пока она не уступит. Если пятится — те же средства; если бьёт задом, поднимите ей голову, громко прикрикнув на неё; если бьёт ногой, накажите шамбриером ту ногу, которой она бьёт.

Рисунок VIII

Кроме лошадей, которые так сопротивляются, есть и такие, что просто пугливы, нервны, беспокойны, щекотливы или раздражительны и, хотя по-настоящему и не сопротивляются, всё же не стоят спокойно, как следовало бы.

Что они могут сделать? Всего четыре движения: двинуться вперёд, попятиться, броситься вправо или влево.

Вот от этих возможных движений и нужно себя обезопасить, когда садишься на лошадь, и вот как за это следует взяться.

Я беру левый трензельный повод в левую руку и той же рукой захватываю прядь гривы около середины шеи так, чтобы повод, который я держу, был слегка натянут. Правая рука, в которой у меня хлыст, проходит над шеей и берёт правый трензельный повод, держа его настолько длинно, чтобы он был лишь слегка натянут, и этой же рукой я берусь за переднюю луку седла^[1].

Я стою лицом к левому плечу лошади. Если лошадь пятится, удар хлыстом по крупу снова посылает её вперёд — и так двадцать, тридцать раз, если нужно, пока она не уступит. Если она двигается вперёд, я натягиваю поводья и ставлю её на место. Если бросается влево, я тяну её голову в ту же сторону, и от этого её зад отбрасывается вправо. Точно так же, если она бросается вправо, я тяну голову вправо, чтобы перевести зад влево.

Каждое из этих сопротивлений бывает либо в тот момент, когда всадник ставит ногу в стремя, либо когда нога уже в стремени, либо, наконец, когда всадник поднялся на выпрямленной левой ноге и ещё не перенёс правую ногу на другую сторону. Переходить ко второму или третьему из этих движений можно, только добившись полной неподвижности лошади на предыдущем. Садиться в седло следует лишь тогда, когда лошадь стоит неподвижно всё время, пока всадник стоит на выпрямленной левой ноге. Часто именно в этот момент лошадь и пробует одно из названных сопротивлений. Если сопротивление лёгкое, его исправляют действием поводьев, не меняя положения. Если оно слишком резкое, спешиваются и наказывают хлыстом.

Заметим наконец, что, оказавшись в седле, всадник держит по трензельному поводу в каждой руке, и поводья эти натянуты ровно настолько, чтобы лёгким движением он мог тотчас подавить любой беспорядок.

Должен признать, что мой способ садиться в седло противоречит правилам, которые обычно преподают. Везде ведь учат, что, садясь на лошадь, нужно взять левой рукой оба трензельных повода и прядь гривы у основания шеи, положить правую руку на заднюю луку седла, подняться в стремени и, когда левая нога выпрямлена, быстро перенести правую руку с задней луки на переднюю, одновременно перекидывая правую ногу через лошадь, а затем сесть.

Рисунок IX

Между тем при таком способе всадник беззащитен против любого движения лошади. Кроме того, в тот момент, когда правая рука переходит с задней луки на переднюю, равновесие всадника неустойчиво до крайности, так что его нарушит самая ничтожная причина. Наконец, как раз из-за этой неустойчивости всадник скорее падает в седло, чем садится в него, и может упасть неудачно, то есть на переднюю луку, если лошадь сделает хоть один шаг назад.

При способе, который советую я, всадник в состоянии избежать любой неприятности, подавить любой беспорядок и даже любое движение лошади, потому что держит по трензельному поводу в каждой руке.

Когда я работаю лошадь на корде, я всегда, прежде чем пустить её рысью, велю довольно туго затянуть подпруги. На рыси лошадь выпускает воздух и, затянутая уже не так туго, не чувствует стеснения, когда я на неё сажусь.

К постоянному применению этого очень простого наблюдения я пришёл совершенно естественно, когда мне случалось впервые садиться на трудную лошадь.

Конюхи имеют обыкновение туго затягивать своим лошадям подпруги, и плохо же надо знать маленькие слабости человеческого сердца, чтобы думать, будто они откажутся от этой привычки как раз в тот день, когда я собираюсь добиться успеха там, где они потерпели неудачу. Поэтому в этот день они затягивают подпруги сильнее, чем когда-либо.

Они знают, что чем туже затянута лошадь, тем сильнее она прыгает; значит, для них несомненно, что сейчас им выпадет невинное удовольствие увидеть, как я перелечу через уши животного.

Тем не менее я подбадриваю их затянуть ещё туже: тяните, тяните ещё!

Готово!

Тогда я беру лошадь под уздцы; вожу её несколько минут, потом, в момент, когда ставлю ногу в стремя, отпускаю подпруги на одну-две дырочки — и вот я в седле, а животное испускает глубокий вздох облегчения, который на время отбивает у него мысль о сопротивлении.

Я никогда не позволяю держать моих лошадей при посадке. Все лошади становятся смирными, если их не держат. Достаточно несколько раз подряд сесть и сойти, лаская лошадь, чтобы она прониклась доверием. Садиться в седло нужно как можно мягче и легче. Особенно избегать резкости при трогании с места: если лошадь ожидает резкости, она никогда не будет спокойно стоять при посадке.

От лошади, на которую садятся впервые, я ничего не требую. Лишь бы она шла прямо перед собой — и я доволен; поводья у меня разобраны, но в первые разы я пользуюсь только трензелем и никогда — шпорой.

Я делаю несколько кругов по манежу направо и налево, оставляя лошади как можно больше свободы, если, разумеется, она не сопротивляется; но сопротивляется она очень редко, когда от неё почти ничего не требуют.

Если она несёт голову слишком низко, я стараюсь поднять её маленькими, почти незаметными подёргиваниями трензеля снизу вверх, а не спереди назад; если она задирает голову, я очень легко даю почувствовать мундштучные поводья, и так, чтобы не остановить движение вперёд; если она останавливается от действия мундштука, я отдаю всё и прижимаю шенкеля позади подпруг. Шенкеля в этом случае производят то же действие, что хлыст в работе в руках. Я настаиваю, пока не получу движение вперёд — главную цель, которой надо добиться любой ценой.

Получив движение вперёд, я продолжаю его, как только что сказал, несколько кругов по манежу, всё время добиваясь правильного положения головы, но очень легко и всегда так, чтобы не останавливать животное. Если я добиваюсь хотя бы небольшой игры во рту, я спешиваюсь и делаю несколько сгибаний в руках, пока лошадь не послушается; потом даю ей несколько морковок^[1] и отправляю в конюшню.

В этом уроке под всадником я потребовал от лошади только одного: идти вперёд, слегка играя челюстью. Вообще нужно избегать требовать от неё нескольких вещей сразу: она их тогда часто путает, и можно принять за сопротивление то, что всего лишь непонимание.

V. Разбор поводьев.

Есть три принятых способа держать поводья: по-английски, по-немецки и по-французски. Не колеблясь скажу, что хорош только один — французский.

Поскольку трензель лежит во рту выше мундштука, его главное действие — поднимать голову лошади, тогда как главное действие мундштука — опускать её. Иначе говоря, трензель поднимает, а мундштук опускает. Все школы согласны в этих существенных пунктах. Отсюда ясно и несомненно, что трензельные и мундштучные поводья должны лежать в руке сообразно тому месту, которое трензель и мундштук занимают во рту, то есть первые над вторыми.

Рисунок X

Равное натяжение 4 поводьев

Разделение трензеля и мундштука

Разбор 4 поводьев

Вопреки этому столь простому принципу англичане держат трензельные и мундштучные поводья в руке на одной высоте^[1]. Немцы отходят от принципа ещё дальше: трензельные поводья они держат под мундштучными^[2]. Нельзя сказать, что оба способа плохи в одинаковой степени: из этих кратких объяснений явно следует, что немцы ещё дальше от простого здравого смысла, чем англичане.

Разум требует держать поводья по-французски^[3]: рука стоит вертикально; левый мундштучный повод проходит под мизинцем левой руки, правый — между безымянным и средним пальцами, и выходят они между большим и указательным. Оба трензельных повода соединены в той же руке и зажаты между большим и указательным пальцами (рис. X, фиг. 1). Держа так поводья, можно простыми движениями кисти, не сдвигая руки, получить движения, необходимые для правильного действия на рот. (Я говорю, разумеется, о выезженной лошади.)

1° Рука, поставленная прямо, равномерно натягивает все четыре повода (рис. X, фиг. 1).

2° Действие мундштука: мизинец приближен к корпусу (рис. XI, фиг. 1).

3° Действие трензеля: большой палец приближен к корпусу (рис. XI, фиг. 2).

4° Действие правого мундштучного повода: ногтями вниз (рис. XI, фиг. 3).

5° Действие левого мундштучного повода: ногтями вверх (рис. XI, фиг. 4).

Итак, достаточно простого качания кисти сзади вперёд (рис. XI, фиг. 1) и спереди назад (рис. XI, фиг. 2), а также поворота слева направо — пронации — (рис. XI, фиг. 3) и справа налево — супинации — (рис. XI, фиг. 4), чтобы производить все нужные действия на рот лошади.

Поводья, взятые так, расходятся между собой так широко, как только возможно, раз они должны быть в одной руке. Действие получается почти такое же, как если бы мундштучные поводья были в левой руке, а трензельные — в правой, поставленной немного выше.

Впрочем, если хотят действовать обеими руками, нет ничего проще: правая рука может взять трензель или вернуть его на место в левую руку, не потревожив и даже не коснувшись мундштучных поводьев (рис. X, фиг. 2).

Рисунок XI

Наконец, если хотят разобрать все четыре повода, то есть взять левые, мундштучный и трензельный, в левую руку, а правые, мундштучный и трензельный, — в правую, что во многих случаях необходимо, достаточно взять правые поводья в том положении, в каком они находятся, введя правую руку между мундштучными и трензельными поводьями так, чтобы правый мундштучный повод оказался под мизинцем правой руки, а правый трензельный — между большим и указательным пальцами той же руки, то есть точно в том же положении, что и поводья, оставшиеся в левой руке^[1]. Так в обеих руках сохраняется между мундштуком и трензелем один и тот же промежуток, заданный мизинцем и большим пальцем.

Наконец, достаточно обратного движения, чтобы снова сложить все четыре повода в левую руку в прежнем положении.

Нет нужды добавлять, что собирают все четыре повода в одну руку — а значит, сближают и порой даже смешивают их действия — только тогда, когда выездка лошади достаточно продвинулась. Когда имеешь дело с невыезженной или недостаточно выезженной лошадью, поводья непременно разбирают: очень скоро может понадобиться очень чёткое и, главное, решительное воздействие.

VI. Как научить лошадь уступать шенкелю и шпоре с помощью хлыста.

Урок я неизменно начинаю с повторения упражнений, выполненных на прежних занятиях, но каждый день прибавляю к нему небольшое новое требование.

Как только лошадь свободно идёт во всех направлениях, немного играя челюстью, я должен научить её послушанию шенкелю, а затем шпоре. Эта работа делается в руках, с помощью хлыста.

Встав перед лошадью, я беру трензель левой рукой^[1] у самого рта, чтобы держать ей голову высоко. Хлыстом, который держу в правой руке, я очень мягко касаюсь у подпруги того места левого бока, где должна действовать шпора, и одновременно поворачиваю голову влево^[2]. Лошадь тотчас должна перевести зад слева направо.

Если она сделала в эту сторону шаг или два — она послушалась; я останавливаюсь и ласкаю её. Если же, напротив, она бьёт ногой или задом по хлысту, нужно громко прикрикнуть на неё и поднять ей голову очень высоко, что заставит её опустить круп.

Крайне важно, чтобы ласка следовала НЕМЕДЛЕННО за уступкой. Так же и наказание — за проступком.

ЛАСКА ДОЛЖНА СЛЕДОВАТЬ ЗА УСТУПКОЙ ТАК ЖЕ НЕПОСРЕДСТВЕННО, КАК НАКАЗАНИЕ ЗА ПРОСТУПКОМ: вот основной принцип выездки.

Если она бросается на хлыст, то есть влево, — а это естественное движение щекотливых лошадей, — нужно энергично повернуть голову влево, чтобы отбросить зад вправо; но не наказывать животное: оно ещё не понимает, и, как мы уже говорили, движение его инстинктивно. Когда эту работу, не стоящую лошади ни усталости, ни усилий, проделают с ней несколько раз, она легко уступает и выполняет её в обе стороны. Я советую берейтору довольствоваться двумя-тремя шагами. Он будет останавливаться и ласкать лошадь каждый раз, как она послушается. Он будет очень часто повторять эту работу.

Когда лошадь легко уступает хлысту в обе стороны, уже не нужно поворачивать ей голову в сторону, противоположную той, куда она должна перевести зад. Голову нужно держать совсем прямо, чтобы лошадь слушалась одного указания хлыста.

Эта работа с хлыстом готовит лошадь к тому, чтобы переносить и понимать действие шенкеля и шпоры. Одновременно она позволяет правильно поставить голову и представляет собой упражнение на гибкость, хорошее само по себе и необходимое прежде, чем перейти к боковым сгибаниям^[1], которыми мы сейчас займёмся.

VII. Лошадь под всадником. — Первые сопротивления. — Как с ними бороться.

В предыдущей главе я предполагал, что лошадь соглашается идти вперёд, как только я сел в седло и потребовал этого. Но так бывает не всегда. Поэтому необходимо быть готовым к сопротивлению возможному и даже вероятному.

Так, нужно постоянно держать шенкеля плотно прижатыми, чтобы не быть застигнутым врасплох резким движением, и прежде всего хорошо отклонить корпус назад, чтобы весь вес приходился на ягодицы.

Заняв такое положение и держась настороже, готов к любой неожиданности.

Если лошадь пытается прыгать, то есть подниматься в воздух всеми четырьмя ногами, нужно посылать её вперёд шенкелями, держа ей голову высоко.

Прыжок никогда не выбивает сильно из седла, если он делается вперёд, с высоко поднятой головой^[1]. Зато всадника легко выбить из седла, когда лошадь прыгает на месте, опустив голову между ног и выгнув спину; это называется «козлами». В этом случае, раз всадник не может послать лошадь вперёд, нужно заставить её поворачивать — вправо или влево — трензелем.

Каждый раз, как она пытается остановиться, опустив голову, нужно снова заставить её повернуть; но настаивать, чтобы она поворачивала именно в одну сторону, а не в другую, нет нужды.

У всякой лошади есть лёгкая и трудная сторона. Поначалу, если лошадь сопротивляется, когда её пытаются повернуть вправо, нужно попробовать заставить её повернуть влево — и это всё, чего вы должны от неё требовать. Главное — не дать ей прыгать на месте: её прыжки имеют одну цель — избавиться от всадника.

Позже, когда выездка лошади продвинется, было бы, конечно, ошибкой позволить ей повернуть вправо, если вы хотите, чтобы она повернула влево; но здесь нужно видеть только сопротивление, и я считаю, что сделан большой шаг, когда лошади доказано, что она не может сбросить вас со спины. Если ей это удастся хоть раз, можете быть уверены, что она будет поминутно прибегать к тому же сопротивлению.

Опасность требовать с самого начала, чтобы лошадь поворачивала в ту сторону, в какую вам угодно, заключается в том, что вы рискуете вызвать второе сопротивление, которое прибавится к первому. В самом деле, когда вы хотите повернуть лошадь, например, влево, вам приходится сильно тянуть левый повод, и, слишком отбрасывая лошадь на зад, вы можете вызвать полусвечку или свечку^[1].

Полусвечка, или лансада, — это прыжок вперёд, при котором перёд оказывается гораздо выше крупа. Она не опасна, потому что мало выбивает из седла, как и все движения вперёд^[1]. Движения поясницы и крупа, напротив, выбивают сильно. Свечка бывает тогда, когда лошадь, не отрывая задних ног от земли, встаёт на дыбы. Это сопротивление, которое может закончиться падением лошади, — одно из самых опасных.

В молодости, когда лошадь вставала на дыбы, я обхватывал её шею обеими руками, отворачивая голову вправо; голова лошади оказывалась, следовательно, у моего левого плеча. С тех пор я понял неудобство такого положения. Во-первых, когда лошадь опускается передом на землю, вы оказываетесь слишком далеко впереди, на её шее. А так как вам к тому же пришлось отдать руку, или, точнее, удлинить поводья, лошадь почти предоставлена самой себе и может по своей воле либо перебросить вас через уши, сильно ударив задом, либо ударить вас головой в лицо или в грудь, если слишком резко вскинет голову.

Вот, по опыту очень большой практики, лучший способ избежать несчастных случаев, к которым может привести свечка. Разберите поводья и возьмите полной горстью прядь гривы левой рукой^[1] около середины шеи. Когда лошадь встаёт на дыбы, сильно согните левую руку, подавая корпус вперёд; когда она опускается передом на землю, напротив, энергично выпрямите эту руку, выпрямляясь и сами. Новая свечка — снова сгиб руки, корпус вперёд. Снова опустилась — снова рука выпрямлена, корпус назад. И так далее, пока лошадь не перестанет вставать на дыбы. Раз вы не пытаетесь послать лошадь вперёд, таким приёмом можно без всякого труда выдерживать свечки сколько угодно. Если лошадь бьёт задом, выпрямленная рука служит вам упором, а если она сделает резкий поворот кругом, у вас есть точка опоры, которая удерживает вас в седле и избавляет от необходимости держаться за поводья — обычной причины несчастных случаев.

Таково, по-моему, лучшее положение, чтобы удержаться в седле во время свечек, или, вернее, наименее плохое, ибо положение всадника в таком случае никогда не бывает хорошим.

Впрочем, в этом отношении мне особенно везло: я ездил на очень многих лошадях, встающих на дыбы, и ни одна из них не опрокинулась.

Вдобавок должен сказать, что я не верю в лошадей, которые опрокидываются нарочно. По-моему, они просто теряют равновесие.

Обычно происходит вот что: лошадь, резко вставая на дыбы, отбрасывает корпус всадника назад; этого смещения достаточно, чтобы опрокинуть животное.

Лошадь на дыбах можно сравнить со стрелкой весов в равновесии: малейшее движение корпуса всадника вперёд или назад неизбежно увлекает лошадь в ту или другую сторону.

Поэтому она непременно опустится вперёд, если всадник, наклонившись к шее, всей тяжестью наляжет на её плечи.

Я сказал, что не верю в лошадей, которые опрокидываются нарочно. Я имею в виду, что лошадь не опрокидывается преднамеренно и не пользуется этим как сопротивлением: одного инстинкта самосохранения достаточно, чтобы её от этого удержать. Но я признаю, что лошади, страдающие оглумом или головокружением, прекрасно опрокидываются сами собой, как иногда и бросаются головой в стену.

Нам незачем ими здесь заниматься: эти животные, поражённые болезнью, которая соответствует безумию у человека, ни к какой службе не годны.

Тем не менее я выезжал сам и видел, как другие берейторы выезжали лошадей, будто бы подверженных головокружению. Но это были всего лишь злобные животные, скорые на гнев, у которых при малейшем сопротивлении глаза наливались кровью: словом, головокружение у них было только видимое. С такими справиться можно, если обладать всеми качествами берейтора и хорошего всадника, и среди прочих тем, которое их все дополняет: не быть трусом.

Некоторых лошадей, страдающих оглумом лишь в известной степени, тоже можно выездить.

Gaulois, великолепный ганноверский конь, слыл лошадью с оглумом; я сделал из него превосходную школьную лошадь и ездил на нём несколько лет. Правда, у Gaulois, как у многих лошадей, которых считают оглумными, оглум проявлялся только при сопротивлении.

Больше всего меня удивляет то, что из всех авторов, писавших о верховой езде, очень немногие говорили о борьбе, которую всегда в той или иной мере приходится выдерживать с лошадьми. Послушать многих из них — берейтор будто бы возлежит на ложе из роз, и стоит ему хоть немного применить их метод, как послушание лошади обеспечено.

Почему это молчание? Боятся ли они напугать читателя или хотели бы внушить, что борьбы не бывает? Не знаю; но, во всяком случае, мне кажется, лучше сказать всю правду и предусмотреть случайности, которые могут возникнуть во время выездки, чтобы не растеряться, когда животное не подчиняется сразу всем требованиям.

Я видел за работой очень многих хороших берейторов; всем им приходилось выдерживать борьбу, Боше — больше других, потому что он требовал большего.

Истинный талент берейтора и состоит как раз в том, чтобы работой на гибкость и разумным методом стать хозяином своей лошади, даже и особенно в борьбе; ибо, не надо забывать, лошадь всегда борется, более или менее открыто, со своим всадником, пока её воспитание не закончено.

Но к такому результату не прийти, не пройдя через более или менее жестокую борьбу. Те, у кого нет опыта этих столкновений, от исхода которых зависит покорность лошади, а значит, и будущее выездки, начинают с того, что вызывают сопротивление, а потом не решаются продолжать атаку. Лошадь в таком случае быстро понимает, что хозяин — она. Она будет повторять, когда ей вздумается, сопротивление, которое так хорошо ей послужило и благодаря которому за ней наверняка останется последнее слово. Выездка безнадёжно испорчена.

Я поступаю совсем иначе. Как только лошадь начинает сопротивляться, я атакую энергично, но разумно^[1]. Речь не о том, чтобы щекотать шпорой: это значило бы продлить и усилить сопротивление. Атака, напротив, должна быть в этот момент скорее грубой, чтобы животное сразу почувствовало: его энергия должна уступить энергии превосходящей. Надо прямо сказать: трудность в том, чтобы иметь мужество атаковать сильно. Очень немногие на это решаются, а между тем только в этом и безопасность, ибо лошадь, поражённая грубостью атаки, покорилась бы, тогда как, слегка пощекоченная шпорой, она усилит сопротивление и быстро одолеет всадника.

Само собой разумеется, что атака, оставаясь энергичной, должна быть по возможности и рациональной, то есть выполняться так, чтобы мешать сопротивлению, отвечая на него противодействиями^[1]. Но, повторяю, важнее всего — энергия, превосходящая энергия всадника. Что до меня, то, раз начав борьбу, я не забочусь о том, действую ли я односторонними или диагональными воздействиями, не забочусь о том, что беспорядок усилится; главное для меня — чтобы хозяином был я и чтобы лошадь ясно почувствовала, что всякое сопротивление бесполезно. Ради этого важнейшего результата, когда лошадь лишь намечает, обозначает сопротивление, я не колеблясь вношу беспорядок, вызываю сопротивление в полную силу, чтобы одержать над ним верх. В этом и состоит истинный секрет выездки, позволяющий добиться полного подчинения лошади. Пока лошадь не сопротивлялась, её выездка не окончательна, потому что борьба ещё впереди. Цель выездки — уничтожить волю животного. До тех пор, пока берейтор не решается вызвать борьбу, которую чувствует близкой и знает неизбежной, полной выездки нет.

Вообще надо сказать, что чувство лошади у берейтора должно состоять в том, чтобы на всём протяжении выездки ощущать назревающее сопротивление, предвидеть его и предупреждать прежде, чем оно проявится.

Это тем более необходимо, что сопротивление лошади в собственном смысле не всегда проявляется в виде резких или беспорядочных движений. В ходе выездки постоянно случается, что лошадь, отказываясь делать то, чего от неё требуют, упорно делает то, чему её учили раньше. Такова история всех уроков. Всю выездку лошадь сопротивляется попеременно то вправо, то влево; и когда настойчивостью добились гибкости с одной стороны, с удивлением видишь, что лошадь пользуется как сопротивлением тем, чему её только что с таким трудом научили, и отказывается делать то, что накануне делала сама. В таком случае нужно начинать работу заново, пока послушание не станет одинаковым в обе стороны. Положим, лошади трудно даётся галоп с левой ноги; едва она утвердится в галопе с левой ноги, вы увидите, что она по любому поводу идёт галопом с левой и даже отказывается идти галопом с правой. Тогда для галопа с правой ноги нужно повторить всю работу, проделанную прежде для галопа с левой, и чередовать оба галопа, повторяя чаще тот, который даётся труднее. Так продолжают, пока послушание не станет совершенным в обе стороны.

Если лошадь всегда сопротивляется в одну и ту же сторону, можно быть уверенным, что причина — боль или порок сложения.

Позже, когда выездка продвинется дальше, лошадь будет, например, уклоняться от пассажа или пиаффе испанским шагом. Во всяком случае, она всегда будет пробовать работу менее энергичную, чтобы уйти от работы, требующей больше силы. Хитростям животного нет конца. Разгадывать их — дело берейтора: чувством лошади, искусством и энергией.

VIII. Шаг.

Совершенно необходимо, чтобы у лошади был хороший прибавленный шаг — ровный и решительный. Добиться его можно, только оставляя голове и шее большую свободу. Если лошадь ленива или вяла, её нужно посылать, сжимая шенкеля; если она горяча, нетерпелива или беспокойна, её нужно ласкать и успокаивать голосом.

Немедленно пресекайте всякую трусцу: шаг и мелкую рысь нельзя смешивать, это два совершенно разных аллюра. Трусцу, которая встречается довольно часто, очень трудно исправить, когда она вошла в привычку. Она губит прибавленный шаг, и ничто так не раздражает и не утомляет всадника.

Когда лошадь на шагу поставлена в руку, её аллюр неизбежно становится короче. Шея поднимается, положение головы приближается к вертикали, и лошадь меньше вытягивается и больше поднимается. То же самое на рыси и на галопе. Собранная лошадь красивее, но захватывает меньше земли.

IX. Остановка и стояние на месте.

Нужно непременно уметь остановить лошадь, когда захочешь. Как правило, остановка должна выполняться постепенно, а не резко. Но бывают, и даже часто, случаи, когда внезапная остановка необходима, на каком бы аллюре это ни было.

Способ всегда один и тот же: поднять трензель, равномерно потянув назад оба повода, чтобы перенести вес на зад; одновременно энергично сжать оба шенкеля, чтобы подвести скакательные суставы под центр; наконец, принять лошадь на мундштук. Это называется остановить лошадь между поводом и шенкелями.

Не могу сказать, что эти три движения должны быть совершенно одновременными. Они, конечно, следуют одно за другим, но так близко, что промежуток между ними неуловим. Они, можно сказать, слиты и должны выполняться в том порядке, который я только что указал. Если бы, например, действие шенкелей хоть немного опередило действие трензеля, результат был бы противоположен искомому: лошадь была бы послана вперёд.

Этот способ останавливать лошадь — лучший, единственный, которым следовало бы пользоваться. Остановка в самом деле происходит без толчка; поэтому она не тягостна для всадника и щадит поясницу и скакательные суставы лошади. Она мягка, потому что скакательные суставы и бабки сгибаются. Останавливаясь, лошадь действует одновременно всеми частями тела, не делает никакого частичного усилия и сохраняет всю упругость поясницы, которая прогибается и становится слегка вогнутой. Если бы лошадь останавливали без помощи шенкелей, одной рукой, перёд упёрся бы, чтобы противостоять набранному посылу, и обратным толчком отбросил бы зад, удаляя его от центра. В этом случае поясница напрягается и выгибается горбом. Получающийся толчок тягостен для всадника, а из-за своей силы часто и опасен. Наконец, он очень вреден для лошади: ей больно во рту, в плечах, в пояснице и в путовых суставах.

Остановка, как бы внезапна она ни была, должна быть мягкой; если она не мягка, значит, она выполнена плохо.

Остановку на всех аллюрах выполняют одними и теми же приёмами. Разумеется, чем живее аллюр, тем она труднее и тем больше всадник должен отклонять корпус назад.

Лошадь должна не только останавливаться так внезапно, как этого хотят, но и оставаться неподвижной и стоять на месте сколько угодно, где бы это ни было. Добиться такого стояния от нетерпеливой, нервной, впечатлительной лошади довольно трудно. Её нужно успокаивать, ободрять, чтобы постепенно приучить не обращать внимания на то, что происходит вокруг.

Начинают в манеже, когда там никого нет; лошадь ласкают, с ней разговаривают. Всякий раз, как она хочет двинуться вперёд или бочит, её ставят на место, ни разу не позволяя ни одного шага, ни одного движения в какую бы то ни было сторону. Если бы ей позволили хоть немного сдвинуться в ту или другую сторону, ничто не помешало бы за первым движением последовать второму, и так далее. Повторяю: успокаивают лошадь и приучают её стоять на месте, лаская её рукой и успокаивая голосом.

Пока лошадь одна, в закрытом помещении, она поддаётся этому довольно охотно. Чтобы приучить её так же неподвижно стоять и на улице, в манеж вводят других лошадей и заставляют их ходить вокруг. Когда удалось добиться стояния на месте и в этих условиях, упражнение повторяют вне манежа, выбирая сначала уединённое место, а потом постепенно приближаясь к местам более людным. Мы уже говорили, что для лошади всё — привычка; значит, нужно лишь приучить её стоять на месте среди шума и движения улицы и дать ей понять, что за эту неподвижность её ласкают.

Итак, большой мягкостью, терпением и постепенностью в конце концов приучают лошадь стоять на месте сколько угодно и где угодно.

X. Повороты.

Поначалу всякому повороту следует учить на шагу.

Чтобы повернуть направо, нужно отвести правую руку в сторону, слегка натягивая правый трензельный повод вправо, а не на себя, иначе лошадь остановится.

Можно заметить, что при повороте происходит замедление. Дело в том, что при повороте стесняется свобода того плеча, которое начинает движение, так что правая нога лошади при повороте направо проходит лишь примерно половину длины обычного шага.

Именно эта полуостановка заставляет круп отклониться, потому что, несмотря на набранный посыл, он не может продвинуться вперёд. Но если в тот момент, когда животное уступает головой и шеей действию правого повода, вы отдадите руку, поддерживая шенкелями, вы заставите ногу вытянуться, как для обычного шага, и тем самым избежите полуостановки, вынудив круп следовать за плечами.

Таким образом, всадник выправит круп, когда тот будет отклоняться во время поворотов, и сделать это ему легко: он чувствует, в какую сторону уходит зад, и, следовательно, знает, каким шенкелем преимущественно действовать. Но говорить заранее, когда неизвестно, в какую сторону отклонится круп, каким шенкелем пользоваться, — значит сильно рисковать ошибиться.

Много и долго спорили о том, следует ли при повороте усиливать действие внутреннего шенкеля или наружного. Старая школа рекомендует действие внутреннего шенкеля, утверждая, что так помогают поворотному движению. Боше, напротив, утверждает, что действовать надо наружным шенкелем, чтобы не дать заду занестись наружу.

Взяла верх практика Боше. И действительно, рассуждение старых мастеров было ложным. Говорили: чтобы повернуть направо, направьте плечи лошади вправо правым поводом и отожмите зад влево правым шенкелем. Это была езда односторонними воздействиями во всей красе. Но не подумали о том, что менять направление нужно не одним плечам, а всей лошади, которая должна оставаться прямой.

Если задачу поставить так, решение её просто: нужно равномерно давить обоими шенкелями; затем, если лошадь заносит зад в сторону, поддержать её шенкелем с той стороны, куда отклоняется круп, чтобы заставить её оставаться прямой. Зад должен идти по следу, проложенному передом, и не отклоняться от него. Лошадь всегда должна держать зад на одной оси с плечами. Всаднику решать, давить ли сильнее тем или другим шенкелем, смотря по тому, в какую сторону бросается лошадь.

Рисунок XII

Фиг. 1. Через манеж.

Фиг. 2. Вольт.

Фиг. 3. Перемена направления по диагонали.

Общее правило: при повороте направо зад скорее склонен отклоняться влево, точно так же как при повороте налево он обычно заносится вправо. Поэтому, за исключениями, нужно немного сильнее поддерживать шенкелем той стороны, которая противоположна направлению поворота.

Однако при поворотах действие шенкеля, имеющее целью не дать крупу отклониться, никогда не должно предшествовать действию руки, а, напротив, должно сразу за ним следовать.

Иначе круп сначала отклонился бы внутрь, а это помешало бы движению сперва головы, затем шеи и плеч. Кроме того, распор, образованный крупом и плечами, побудил бы лошадь сопротивляться действию повода.

Наконец, нередко встречаются лошади, которые от природы или по привычке идут криво. В таком случае они всегда заносят зад в одну и ту же сторону. Если, например, они заносят его вправо, то есть внутрь, когда вы поворачиваете направо, вам приходится энергичнее действовать правым шенкелем, то есть внутренним. Но если та же лошадь, поворачивая налево, продолжает заносить зад вправо, действует опять правый шенкель, то есть уже наружный. Итак, с одной и той же лошадью приходится пользоваться то внутренним, то наружным шенкелем.

Чтобы приучить лошадь легко выполнять повороты и придать ей желательную подвижность, в манеже её заставляют выполнять различные упражнения: через манеж, вольты, полувольты и перемены направления.

Через манеж — это прямая линия, которую проходят поперёк или вдоль манежа, отходя от любой точки стены. Дойдя до противоположной стены, поворачивают и продолжают двигаться на ту же руку (рис. XII, фиг. 1).

Вольт — это круг, описываемый в любом месте. Но для начала лучше делать его, отправляясь от начала одной из длинных сторон манежа. Лошадь всегда стремится увеличить круг, и здесь её скорее ограничивает угол, образованный двумя стенами перед ней (рис. XII, фиг. 2).

Полувольт выполняется от середины одной из коротких сторон. Поскольку он заканчивается в два следа, требовать его от лошади следует лишь после того, как её обучили работе в два следа, которую мы объясняем дальше (рис. XIII, фиг. 1).

Рисунок XIII

Фиг. 1. Полувольт.

Фиг. 2. Обратная перемена направления.

Фиг. 3. Контрперемена направления.

На каком бы аллюре ни выполнялся полувольт, плечи должны трогаться первыми и первыми подходить к стене, то есть лошадь должна всегда оставаться на косой линии. Полувольт чаще всего выполняют очень неправильно. Нет ничего более редкого, чем хорошо сделанный полувольт.

Часто бывает, что всадник слишком пользуется наружным шенкелем при поворотах или что лошадь сама слишком заносит зад внутрь или просто входит в рутину. Чтобы это исправить, нужно начать, как для полувольта, на обычном месте, но продолжить через манеж, тщательно сохраняя лошадь совершенно прямой. Если этого недостаточно, нужно обмануть её на полувольте: это то, что я называю обратным полувольтом (рис. XIII, фиг. 1, B).

Вы начинаете, как для полувольта, например, направо, но, дойдя до середины манежа, заканчиваете полувольт налево в два следа. Лошадь, которая ожидала, что будет заносить зад вправо, вынуждена заносить его влево под энергичным действием правого шенкеля, который вначале был внутренним, а в этом манёвре оказывается наружным. Нет лучшего упражнения, чтобы держать лошадь всегда прямой и всегда внимательной: если чередовать полувольты и обратные полувольты, никакая рутина уже невозможна.

Перемен направления три. Самая простая, перемена направления по диагонали, состоит в том, чтобы пройти большую диагональ манежа, оставив стену в начале одной из длинных сторон (рис. XII, фиг. 3)^[1].

Для второй, обратной перемены направления, отправляются, как и в предыдущем движении, из одного из углов манежа, по-прежнему начиная с одной из длинных сторон; но, дойдя до центра, возвращаются полукругом к стене той длинной стороны, которую оставили, и выходят на неё, разумеется, на левую руку, если прежде шли на правую, и наоборот (рис. XIII, фиг. 2).

Контрперемена направления — самая сложная. Начинают, выходя на большую линию в два следа, и, дойдя до центра манежа, возвращаются, всё так же в два следа, к другому концу той длинной стороны, от которой отправились. На галопе это движение требует двух смен ноги: первой — в середине манежа, второй — у стены. Если всадник идёт на правую руку, как на фиг. 3 рисунка XIII, он начинает галопом с правой ноги. Дойдя до центра манежа, он меняет ногу и идёт галопом с левой ноги до стены, где снова переходит на правую ногу. Можно заметить, что при контрперемене направления направление не меняется.

В середине манежа описывают также круги и восьмёрки. Это лучшая работа для того, чтобы сделать гибкими все части лошади, и вместе с тем самый верный способ заставить всадника своевременно пользоваться обоими шенкелями.

Держать лошадь всегда прямо не научишься, если постоянно идёшь вдоль стен, потому что круп может отклоняться тогда только в одну сторону. Поэтому я часто работаю лошадей в метре от стены, а в большом манеже — в двух метрах.

Заметим, кроме того, что всю выездку лошадь старается быть как можно менее прямой. Она отлично чувствует, что если сможет держать зад криво, то избежит сбора, который, напротив, состоит в том, чтобы подводить зад под центр по оси лошади.

Работа на восьмёрке на трёх аллюрах в метре от стены — лучшее средство сделать лошадь гибкой. Но для этого её нужно выполнять предельно правильно. Лёгкое сгибание шеи внутрь; наружный шенкель энергичен, но и внутренний прижат. Готовя лошадь на шагу легко менять диагональ, тем самым готовят её к подъёму в галоп и к смене ноги. Подходя к центру, делают два-три шага в сторону и трогают в положении, которого требует новая диагональ. Нужно очень следить за тем, чтобы лошадь шла прямо, особенно на галопе, потому что в этой тонкой работе лошадь всегда стремится занести зад внутрь, уходя от наружной шпоры, которой её выезжали и которую она предчувствует. Отсюда необходимость, как я уже советовал, противодействовать внутренним шенкелем. Впрочем, посыл бывает только тогда, когда лошадь замкнута между обоими шенкелями.

XI. Боковые сгибания.

До сих пор я выполнял повороты лишь в самом начальном виде. Как мой первый урок — посылать лошадь вперёд, так и при поворотах я сначала требую от неё только поворачивать и идти по линии, на которую я её ставлю. Во всём я иду от простого к сложному. Когда лошадь без сопротивления и с первого указания повинуется всем поворотам, которых я от неё добиваюсь, встаёт новая задача. Нужно перемещать лошадь целиком, всё время сохраняя её в равновесии и лёгкости. Боковое сгибание и есть подготовка к движению, выполняемому таким образом.

Чтобы сделать боковое сгибание, например направо^[1], становятся у левого плеча лошади, берут трензельные поводья в левую руку, а мундштучные — в правую, совершенно так же, как для прямого сгибания. Голову и шею ставят в то же положение, что и при прямом сгибании. Делают прямое сгибание. Когда челюсть расслаблена и сгибание полное, голову лошади слегка отжимают вправо небольшими нажимами левой руки на трензель, который держат высоко и натягивают сзади наперёд, чтобы не допустить ни опускания шеи, ни зажатости сзади^[2].

Рисунок XIV

Одновременно правая рука слегка тянет мундштучные поводья назад, отходя вправо, так чтобы натянуть преимущественно правый повод^[1], пока боковое сгибание шеи в затылке не станет полным; тогда оба мундштучных повода действуют одинаково, чтобы вызвать и поддерживать игру челюсти^[2], которая должна быть такой же, как при прямом сгибании.

Поначалу нужно довольствоваться подобием послушания. Если лошадь хоть немного поворачивает голову вправо, разжимая челюсть, — это всё, чего можно требовать. Эту работу нужно повторять очень часто и стараться продвигаться, каждый раз чуть больше настаивая на этих упражнениях на гибкость. В конце концов непременно добьёшься полного сгибания, если никогда не применять силу и довольствоваться совсем маленьким успехом на каждом уроке.

В верховой езде, требуя каждый раз немного, в конце концов получаешь много. Итак, терпение и никакой резкости. Иначе, вместо того чтобы прийти к цели быстрее, получишь прямо противоположный результат.

Когда боковое сгибание полностью получено, положение такое же, как при прямом сгибании, с той разницей, что шея, оставаясь согнутой в затылке спереди назад, согнута ещё и вбок, например слева направо (по-прежнему в затылке), так что плоскость головы перпендикулярна плоскости головы при прямом сгибании и обращена лицом в сторону сгибания. Шея, естественно, остаётся высокой, как при прямом сгибании: нос приходится на высоте верхней части плеча, а голова остаётся отвесной или, вернее, немного заходит за вертикаль^[1] (рис. XV, фиг. 2).

Рисунок XV

Фиг. 1. Неправильное сгибание.

Фиг. 2. Правильное сгибание.

Как мы видели на примере прямого сгибания, обычно это сгибание делают совсем иначе. Понять, каким должно быть боковое сгибание, можно только одним способом: выяснить, какого результата хотят им добиться.

БОКОВОЕ СГИБАНИЕ ИМЕЕТ ЦЕЛЬЮ:

1. Сохранять высоким поставом шеи равновесие прямого сгибания при поворотах.

2. Укреплять и связывать весь перёд при поворотах, располагая все его части так, чтобы составить из них целое, одновременно плотное и гибкое, одинаково правильное при поворотах и при прямолинейных движениях.

При поворотах путь, естественно, начинают плечи, тогда как зад даёт посыл. Но непосредственного воздействия на плечи у всадника нет. Он действует только на рот, через рот — на шею, а через шею — на плечи. Боковое сгибание, укрепляя и связывая все эти части между собой, ставит их во взаимную зависимость, которая позволяет всаднику действовать сразу на весь перёд. Без сгибания мы снова получаем, как я говорил выше, удочку, которую держат за тонкий конец, то есть тяжёлую голову — тяжёлую потому, что она далеко от центра тяжести, — на конце подвижной шеи. Действие поводьев, вместо того чтобы направлять массу, сводится тогда к тому, что голова смещается к переду, а перёд остаётся тем прочнее прикован к земле, чем больше лошадь на плечах.

3. Сохранять сдачей челюсти лёгкость при поворотах.

Во всех движениях именно посыл делает из лошади единое целое; именно зад, подводясь под центр, связывается с передом^[1].

Рисунок XVI

Фиг. 1. Правильное сгибание

Фиг. 2. Сгибание по Боше

Если весь этот посыл приходит к беззубым краям согнутой^[1] и подвижной челюсти, связанной со всем передом так, что гибкость^[2] рычага всё время возрастает от плеч к челюсти, то руки с чрезвычайной лёгкостью^[3] вернут шенкелям часть посыла, полученного от них, — и это как при поворотах, так и при прямолинейных движениях. Так из всей массы лошади получится целое, одновременно энергичное и гармоничное, благодаря правильному равновесию рычагов и хорошо отлаженному использованию сил при поворотах. Так создаётся лёгкость, так лошадь и при всех поворотах по-прежнему остаётся в руке.

Таково для меня боковое сгибание и такова его цель. Как видно, я, так же как и для прямого сгибания, могу во всех отношениях обосновать свою практику.

К несчастью, большинство тех, кто делает сгибания, делают их наугад, не стремясь точно понять, какого результата им следует добиваться.

Надо сказать, что Боше разобрался в механизме бокового сгибания не лучше, чем в механизме прямого. Или, вернее, он, естественно, совершил в боковом сгибании ту же ошибку, что и в прямом, поскольку прямое — подготовка к боковому.

Это неправильное сгибание, принятое его последователями, делается у холки, а не в затылке. И здесь, как при прямом сгибании, мы встречаем ту же опасность — опускание шеи, которое превращает полезное упражнение во вредную работу. Шея опущена, сгиб шеи — у холки, а не в затылке, и голова лошади обращена в профиль, а не лицом.

Сравнение фиг. 1 (неправильное сгибание) и 2 (правильное сгибание) рисунка XV позволяет с первого взгляда понять преимущества бокового сгибания в том виде, как я его описал, и недостатки того сгибания, которое обычно практикуется.

Чтобы дополнить эту критику, мне остаётся лишь отослать ко всему, что я сказал о неправильном прямом сгибании и всех его недостатках.

Можно ли удивляться, что сгибаниям ставили в упрёк то, что они размягчают шею, то есть делают её подвижной независимо от остального тела? Именно таков и есть результат бокового сгибания у холки, тогда как боковое сгибание в затылке, напротив, укрепляет шею и связывает весь перёд так, чтобы перемещать его целиком, — результат необходимый, как я объяснил, поскольку у всадника нет непосредственного воздействия на плечи. Низкая голова, отделённая от тела подвижной шеей, которая уступает одна, не увлекая за собой плеч, и позволяет лошади на всякое движение шеи отвечать движением плеч в противоположную сторону, отчего направлять перёд становится невозможно, — вот результат бокового сгибания у холки и следующего за ним опускания шеи.

Рисунок XVII

В отличие от прямого сгибания, которое я выполняю (в руках или верхом) только при посыле вперёд, боковое сгибание поначалу делается в руках, на месте, из-за трудности привести зад в движение. В работе верхом я выполняю боковое сгибание только при посыле вперёд. У меня непреложный принцип: сев в седло, никогда ничего не требовать от лошадей иначе как при посыле вперёд. Именно поэтому мне всегда удавалось не доводить моих школьных лошадей до зажатости сзади — обычной опасности работы так называемой высшей школы^[1].

В работе верхом боковое сгибание делается тем же механизмом, что и в работе в руках. Чтобы согнуть шею вправо, обе руки действуют вправо: левый трензельный повод, натянутый и отнесённый вправо, удерживает голову высоко и, прилегая к верхней части шеи, отжимает голову слева направо, тогда как правый мундштучный повод, слегка натянутый, довершает это движение и расслабляет челюсть (рисунок XVI, фиг. 1).

Поскольку первая забота всадника — держать лошадь прямо, нужно, действуя обоими шенкелями, чтобы иметь посыл, одновременно сильнее поддерживать шенкелем той стороны, которая противоположна сгибу шеи.

Когда шенкеля действуют одновременно, они — средство посыла; когда один преобладает над другим, он становится средством направления. Шенкель никогда не должен действовать в одиночку: оба шенкеля вместе — это посыл; преобладание одного из них — направление. Наконец, поскольку рука для направления гораздо сильнее шенкеля, нужно, чтобы рука была чрезвычайно лёгкой.

При боковом сгибании верхом коренная ошибка сгибания Боше, естественно, проявляется в той же мере, что и при сгибании в руках. Сравните фиг. 2 рисунка XVI, которую я заимствую у Боше, с фиг. 1, изображающей правильное сгибание.

Рисунок XVII, заимствованный — в том, что касается положения лошади, — из одной недавней книги, ясно показывает, что те, кто сегодня утверждает, будто практикует боковое сгибание, не имеют понятия ни о его механизме, ни о его цели.

Боковое сгибание — в руках или верхом — в том виде, как я его описал, есть упражнение на гибкость. Эта работа имеет первостепенное значение. От постановки и сгибаний безусловно зависят равновесие, лёгкость, подвижность; и пока я не приучил к ним лошадь, двигаться дальше я не могу. Поэтому в высшей степени важно выполнять боковое сгибание полностью, чтобы добиться от лошади предельной уступки.

Но когда боковое сгибание применяют в дальнейшей работе (повороты, движения в два следа и т. д.), нужно довольствоваться очень лёгким боковым сгибанием шеи^[1], которая, впрочем, как и голова, всегда должна оставаться правильно поставленной. Понятно ведь, что слишком сильное сгибание остановило бы посыл, перебросив весь вес на наружное плечо.

Тем не менее упражнение на гибкость, которое мы называем боковым сгибанием, необходимо: оно состоит в том, чтобы просить больше, чтобы получить меньше. Но надо знать, что в последующей работе достаточно лёгкого изгиба шеи — при условии, что голова и шея всегда правильно поставлены и, главное, челюсть не зажата.

XII. Повороты на переду и на заду.

Когда я добился последовательно: 1) чтобы лошадь легко уступала хлысту; 2) чтобы она столь же легко выполняла боковые сгибания, — мне нужно теперь соединить эти два движения в одно.

Сначала я научил её уступать хлысту слева направо, помогая левым трензельным поводом, который тянет голову влево, чтобы сдвинуть круп вправо. Это называют односторонними воздействиями (рисунок XVIII, фиг. 1), потому что оба воздействия производятся с одной стороны (правый повод, хлыст справа). Закрепив это, я понемногу добиваюсь, чтобы лошадь уступала, когда я держу её голову прямо (рисунок XVIII, фиг. 2). Это называют прямыми воздействиями. Теперь, пройдя ту же последовательность, она должна уступать диагональным воздействиям, то есть хлыст слева и сгибание вправо (рисунок XIX)^[1].

Рисунок XVIII

Фиг. 1. Одностороннее воздействие

Фиг. 2. Прямое воздействие

Для этого, не пользуясь трензелем, конец которого я продолжаю держать в левой руке^[1], я беру левой рукой левый мундштучный повод у самого рта, а правая рука на высоте груди лошади держит одновременно хлыст и правый повод, который работает как блок на холке (рисунок XIX). Лошадь при этом выполняет прямое сгибание. Тогда я ищу начало правого бокового сгибания, поднимая голову короткими толчками мундштука снизу вверх и отталкивая голову вправо, и одновременно заставляю круп уступать хлысту слева направо. Наконец, я усиливаю все эти воздействия, пока шея, челюсть и круп не уступят полностью.

Так мне удаётся заставить лошадь поворачиваться на оси, пока она выполняет полное боковое сгибание.

Я нарочно употребляю слово «поворачиваться на оси»: оно передаёт мою мысль лишь неполно, но определяет то, как Боше выполнял поворот. В самом деле, по его методу при повороте на переду перёд остаётся неподвижным и служит осью. Я считаю это ошибкой. В период выездки ни одна часть лошади не должна быть обездвижена, потому что неподвижность часто вырождается в средство сопротивления. Поэтому я требую не поворота строго на оси, а очень маленького круга, который перёд описывает вокруг центра, тогда как зад описывает окружность.

Разумеется, я не перехожу резко от односторонних воздействий к прямым и от прямых к диагональным. Напротив, я перехожу от одних к другим незаметно, чтобы лошадь хорошо понимала, чего я от неё прошу, не испытывала никакой неожиданности и ничего не путала. Односторонние воздействия были шагом к выполнению движения прямыми воздействиями. Точно так же прямые воздействия — лишь шаг к выполнению движения диагональными.

Эта работа была бы бесполезна, если бы её единственной целью было заставить лошадь уступать хлысту. Её главное значение в том, чтобы, не пугая лошадь, подготовить её к подчинению сначала шенкелям, а затем, постепенно, шпорам.

Перейдём теперь к работе верхом, которую я буду выполнять, снова переходя, как в работе в руках и в той же последовательности, от односторонних воздействий к прямым и от прямых к диагональным.

Если, стоя посреди манежа, я хочу получить поворот на переду, или обратный пируэт, слева направо, я прикладываю левый каблук. Невыезженная лошадь не знает, чего я от неё хочу, поэтому её первое движение — навалиться на мою ногу. Вот тут я и пожинаю плоды предыдущей работы. Хлыстом я слегка касаюсь лошади слева, как можно ближе к каблуку, и особенно избегаю касаться слишком далеко сзади: это почти неизбежно вызвало бы удар ногой или «козла»; одновременно левым трензельным поводом я отбрасываю круп вправо. Утверждаю, что ни одна лошадь не сопротивляется, если действовать очень мягко.

Рисунок XIX

Диагональное воздействие

Смотря по степени сопротивления, которое поначалу бывает часто, я пользуюсь левым трензельным поводом больше или меньше. Если сопротивление велико, я чуть сильнее тяну голову влево, продолжая касаться лошади каблуком и хлыстом. Когда эти три силы действуют с одной стороны, лошадь вынуждена уступить.

При первом же шаге, который она делает вправо, я останавливаю её и ласкаю, а затем даю ей свободно пройти круг по манежу, чтобы она осознала, что сейчас сделала. На этом последнем я настаиваю особо. После того как лошадь послушалась, её всегда нужно оставить свободной и спокойной. Прежде всего это награда, а наград не надо жалеть. Прекращение работы и ласка — вот единственный способ дать ей понять, что она поступила хорошо. В выездке слишком часто приходится прибегать к наказаниям, чтобы не ухватиться с готовностью за возможность приласкать, которую даёт малейший признак послушания. Чем больше ласкаешь, тем меньше приходится наказывать^[1].

Наконец, как я уже сказал, давая лошади несколько мгновений походить свободно, вы даёте ей время понять движение, которое она только что выполнила, и воздействия, которые её к нему побудили. С виду лошадь уступает только физически; на деле мы обращаемся к её уму, или, точнее говоря, к её памяти. Значит, впечатление нужно произвести именно на память, и поэтому я даю лошади время, необходимое, чтобы случившееся закрепилось в её памяти.

Когда лошадь свободно прошла круг по манежу, я повторяю то же упражнение двадцать или тридцать раз, не меняя стороны, пока она не станет слушаться, едва я приложу каблук. Затем я провожу ту же работу правым шенкелем.

Когда лошадь поочерёдно и одинаково уступает обоим шенкелям, я надеваю тупые шпоры (с шариком вместо колёсика), чтобы приучить её переносить нечто более серьёзное, чем каблук. Затем с каждым днём я усиливаю воздействие шенкеля, уменьшая воздействие хлыста, от которого постепенно отказываюсь совсем^[1]. Позже я перехожу к шпоре.

Впрочем, хлыстом я пользовался лишь затем, чтобы помочь памяти лошади и привести её к подчинению шпоре, не пугая. Ведь, не будем забывать, укол шпоры поначалу действует на невыезженную лошадь точно так же, как укус мухи. А что делает лошадь, когда чувствует, что муха укусила её в бок? Сначала она пытается согнать её хвостом. Если это не удаётся, она бьёт задней ногой с той стороны, где почувствовала укус. Если муха не улетает, лошадь ищет какое-нибудь препятствие — стену, дерево, — наваливается на него, ложится, чтобы раздавить насекомое, виновника своих страданий. Так вот, когда вы даёте ей первый удар шпорой, как же её первым движением не будет ударить ногой или попытаться навалиться на стену?

Итак, вы видите, что пользоваться шпорой, не приучив к ней лошадь, — тяжёлая ошибка; приучают же, проводя лошадь последовательно через ощущение хлыста, шенкеля, каблука и тупых шпор.

Если вы атакуете шпорой лошадь, которая к ней не подготовлена и не приучена, она не понимает и не уступает. Вы повторяете, настаиваете; лошадь, не зная, чего вы от неё хотите, ощущает только боль: она поддаётся инстинкту и сопротивляется. Чем резче атака, тем энергичнее сначала противодействие, а затем и сопротивление. Если лошадь вялая, она наваливается на шпору; если сильная, она тут же начинает яростно сопротивляться. В любом случае выездка не удалась. Одна становится норовистой, другая теряет голову при одном приближении шенкеля. Вместо того чтобы чему-то научить лошадь, вы сделали обучение невозможным.

В выездке так во всём. Главная трудность — дать лошади понять, чего от неё хотят. Поскольку обращаются исключительно к её памяти^[1], средства, которыми на неё действуют, должны быть просты и неукоснительно одни и те же.

В верховой езде шпора — лишь средство управления; лошадь должна научиться её понимать. Наказанием шпора становится только при сопротивлении, и это лошадь тоже должна осознавать^[2].

Многие, у кого лишь поверхностные познания в верховой езде, воображают, что вместо атаки шпорой у подпруги гораздо разумнее качнуть ногу спереди назад вокруг прочно закреплённого колена, чтобы послать шпору в пах лошади.

Нет ничего порочнее подобной атаки, при которой шпора скользит по боку на довольно большом протяжении. Так можно лишь щекотать животное и вызывать сопротивление, не имея возможности атаковать достаточно сильно, чтобы послать лошадь вперёд и подавить сопротивление. Чем дальше (назад) от подпруги, тем ближе к самому щекотливому месту. В самом деле, у подпруги лошади не боятся щекотки, а в паху боятся все.

Кроме того, при такой атаке нижняя часть ноги не может оставаться плотно прижатой, раз она движется взад и вперёд. В итоге атака шпорой происходит без перехода, — рывком, — вместо того чтобы её подготавливало постепенное давление шенкелей. Наконец, нельзя придать оттенков самой атаке, которая должна быть тонкой, ощутимой или грубой — ровно в той мере, какой требует степень сопротивления лошади воздействиям шенкелей всадника.

При атаке у подпруги колено слегка развёрнуто наружу, как и носок, и шпора приходит прямо, остриём, как шпага. Никаких царапин, никаких ссадин, никаких неточных атак рывками. Прямой удар, который приходит постепенно и верно.

Тем, кто думает, что колено, слегка развёрнутое наружу, ослабляет крепость посадки, надо объяснить, что всадник крепче всего держится на лошади верхней частью икры, внутренней стороной подколенной ямки. Поэтому положение ноги при атаке у подпруги, напротив, как нельзя более благоприятно для крепости посадки^[1].

Если всадник слишком сжимает колени, бёдра у него неизбежно поднимаются, и он, так сказать, сам выталкивает себя из седла.

Сжимая же внутренней стороной подколенной ямки, получаешь, напротив, полное прилегание от ягодицы до каблука. К тому же тонко работать лошадь можно лишь при непременном условии, что каблуки никогда не отходят от неё. Когда колено и носок повёрнуты внутрь, каблуки слишком далеко и могут действовать только толчками. А без постепенных переходов, без оттенков нет верховой езды.

Когда лошадь легко уступает шенкелям, я постепенно изменяю воздействия поводьями. Конечная цель всегда одна: ставить голову лошади в ту сторону, куда я её направляю. Однако перемена должна происходить так незаметно, чтобы животное её не замечало.

Сначала лошадь уступает моему шенкелю, только когда я одновременно действую поводом той же стороны, — одностороннее воздействие. Вскоре я пользуюсь поводом меньше, чтобы она слушалась одного шенкеля, затем беру оба трензельных повода, чтобы держать её голову прямо, — прямое воздействие. Наконец, понемногу я перехожу к противоположному поводу — вот мы и пришли к диагональным воздействиям.

Последовательность будет та же, что и тогда, когда то же движение выполняли в работе в руках с помощью одного хлыста, то есть в конце концов лошадь будет делать поворот на переду слева направо, глядя носом вправо, и наоборот. В работе верхом я не требую здесь полного бокового сгибания. Достаточно очень слабого изгиба в сторону движения^[1].

Добившись этого, я учу лошадь поворачивать перёд вокруг зада^[2]: это простой пируэт.

Действительно, мало сделать гибким зад, нужно ещё придать как можно большую подвижность плечам. Эта подвижность — качество необходимое, какую бы службу ни требовали от лошади.

На плечи мы не действуем непосредственно, как на рот и зад. Чтобы привести их в движение, посыл им сообщает зад, на который действуют шенкеля, а направление — рот, воспринимающий действие поводьев.

Вот как я выполняю поворот на заду, или пируэт, слева направо.

Стоя посреди манежа, я веду обе руки вправо и сжимаю шенкеля, чтобы не допустить движения назад, причём левый шенкель сильнее давит на бок, чтобы лошадь не могла занести зад влево. Трензельные поводья действуют одновременно с шенкелями: правый слегка тянет вправо, но не назад, а левый отжимает плечи вправо. У левого повода есть и другая цель: если лошадь, перенеся плечи вправо, захочет занести зад влево, лёгкое натяжение этого повода сразу помогает левому шенкелю удержать круп на месте, отводя голову более или менее влево, смотря по тому, насколько зад отклонился влево.

Поначалу нужно описывать скорее большой круг, чем маленький, который был бы тогда уже настоящим пируэтом. Так лошадь всё время остаётся в руке, и легче не допустить зажатости сзади, которой, не устану повторять, нужно избегать всегда и любой ценой.

Именно потому, что зажатости сзади нужно избегать любой ценой, пируэты, простые или обратные, — превосходные упражнения, когда человек и лошадь достаточно продвинулись в своём обучении, — небезопасны, если обучать им в первый период выездки.

Обратный пируэт оставляет плечи неподвижными: большая ошибка.

Обычный пируэт пригвождает зад к земле: другая ошибка.

А если решительно послать лошадь вперёд, пируэта уже нет.

В начале выездки всякое движение, которое оставляет какую-либо часть лошади неподвижной, — ошибка, ведь главное — добиться прежде всего, чтобы лошадь отдавала себя работе вся, слитно.

Вместо пируэтов лучше делать обычные и обратные вольты. Там всегда можно посылать лошадь вперёд на руку. Известно, что вольт — не что иное, как пируэт, описанный по большому кругу.

В обратном вольте большую окружность проходит круп: значит, если лошадь расширяет круг, она садится назад. В обычном вольте большую окружность описывают плечи; значит, если лошадь сужает круг, она зажата сзади. Чтобы избежать этой ошибки, держите лошадь между шенкелями, работайте только совместными воздействиями и всегда посылайте её вперёд.

XIII. Школьный шаг.

Когда лошадь хорошо стоит в руке на шагу, ей можно дать то, что называют школьным шагом, — аллюр более короткий, более высокий и более каденцированный, чем обычный шаг. Это ещё не рысь, хотя ноги ставятся на землю так же, как на рыси. Удары рыси при малом продвижении вперёд — вот что такое школьный шаг.

Чтобы получить школьный шаг, нужно много работать шенкелями и умеренно руками; делать многочисленные совместные воздействия этими двумя средствами управления^[1] и проходить как можно меньше, укорачивая шаг. Слишком большие шаги показывают, что лошадь ещё не начинает собираться, а без начала сбора нет каденции.

Школьный шаг — превосходная гимнастика. В этом упражнении сочетание средств управления всадника заставляет лошадь пустить в ход все свои силы. Он делает её гибкой, грациозной, лёгкой — словом, приводит её в совершенное равновесие. Наконец, он готовит ко всем искусственным аллюрам, и в особенности к сбору, который сам ведёт к пассажу и пиаффе.

Все повороты я учу лошадь выполнять на этом школьном шаге, но лишь когда она легко выполняет их на обычном шагу.

XIV. Осаживание.

Обычно, чтобы осадить лошадь в работе в руках, ей поднимают голову как можно выше, толкая назад. Это большая ошибка.

Делать нужно совсем наоборот: поднимая голову и одновременно толкая назад, вы перегружаете зад, который для этого движения нужно облегчить.

Ведь первым приходит в движение именно зад. Если вы его перегружаете, задние ноги уже не могут свободно отрываться от земли, и стоит вам продолжать толкать назад, как вы зажмёте лошадь сзади и неизбежно заставите её встать на дыбы.

Напротив, чтобы осадить, нужно перенести больше веса на плечи.

Для этого я слегка опускаю голову лошади^[1] короткими нажимами на трензель сверху вниз.

Затем я становлюсь прямо перед лошадью, беру в каждую руку по трензельному поводу у самого рта и толкаю её назад.

Едва ли нужно объяснять, что в таком положении осадить очень легко: лошадь на переду, поясница и скакательные суставы облегчены, задние ноги поднимаются так же легко, как передние, а не волочатся, и когда вы толкаете назад трензелем, лошадь не может упереться.

Нужно довольствоваться первыми двумя шагами назад, приласкать и послать вперёд; затем часто повторять. Это лучше, чем затягивать осаживание. Во-первых, затягивая его, вы утомляете лошадь, которая, ещё не имея гибкости в пояснице и скакательных суставах, вносит скованность в эту новую для неё работу. Во-вторых, чем дольше вы продолжаете работу, тем слабее впечатление на память лошади, ведь вы не останавливаете её, чтобы приласкать и тем дать понять, что она поступила хорошо. Наконец, нужно усвоить, что всякая утомляющая работа отбивает у животного охоту, если оно не подведено к ней постепенно и не подготовлено последовательными упражнениями на гибкость.

Я никогда не требую больше десяти-двенадцати шагов назад; затем посылаю лошадь на столько же вперёд, всё время держа её в руке. И никогда не заставляю выполнять это движение больше трёх-четырёх раз подряд.

Редко бывает, чтобы этим способом, применённым с той мягкостью, которую я не перестаю рекомендовать во всех случаях, не удалось получить осаживания.

Однако иногда лошадь — то ли из упрямства, то ли от боли — отказывается двигаться назад. Я видел лошадей, которые противились всем известным средствам, не исключая и насильственных, к которым в таких случаях, к сожалению, всегда в конце концов прибегают.

В этом случае я становлюсь прямо перед лошадью, держа в каждой руке по трензельному поводу у рта, и просто наступаю ей на ноги, толкая назад. Не встречал лошади, которая бы не уступила.

Когда лошадь осаживает без скованности, с опущенной головой, я стараюсь, чтобы она выполняла то же движение со всё более поднятой головой. Для этого я становлюсь у плеча и выполняю прямое сгибание на осаживании. Так я добиваюсь очень решительного осаживания с постановкой.

Если лошадь осаживает слишком быстро, чтобы уйти от постановки, я тяну трензель вперёд, чтобы замедлить её движение назад. Это и есть нормальное осаживание, а предыдущая работа — лишь подготовка к нему. Само собой разумеется, что если лошадь сразу готова осаживать в прямом сгибании, мне нет нужды опускать ей голову, как и наступать на ноги. Опускание головы полезно лишь для того, чтобы избежать зажатости сзади. Значит, прибегаю я к нему, только когда зажатость сзади угрожает.

Когда лошадь свободно осаживает в руках, в прямом сгибании, я начинаю требовать ту же работу верхом.

В работе верхом я не применяю силы к переду. Тянуть за рот действительно опасно: тогда на зад переносится слишком много веса, что почти неизбежно ведёт к зажатости сзади и свечке. Поэтому я никогда не начинаю осаживание верхом, пока не уверен, что лошадь решительно идёт вперёд при приближении шенкелей: только тогда я могу по своему желанию приводить в движение зад, а начинать осаживание нужно именно с зада. Мундштучными поводьями я пользуюсь лишь слегка, стараясь побудить лошадь опустить голову после того, как я её остановил. Затем прикладываю левый каблук. Лошадь, уже послушная шенкелям, поднимает левую заднюю ногу, как будто собирается сделать шаг в сторону, потому что приучена уходить от шпоры. В этот миг я мягко тяну правый трензельный повод — не вбок, что отклонило бы голову лошади, а спереди назад. Левая задняя нога, находящаяся в воздухе, неизбежно ставится позади правой — в тот момент, когда правый трензельный повод отводит назад правое плечо. Тогда я прикладываю правый каблук. В тот момент, когда лошадь уступает моему требованию, то есть поднимает правую заднюю ногу, как для шага в сторону, я пользуюсь этим мигом, чтобы потянуть спереди назад левый трензельный повод: правая задняя нога неизбежно ставится позади левой — в тот момент, когда левый трензельный повод отводит назад левое плечо.

Так я получил два шага осаживания. Я довольствуюсь ими и спешу приласкать лошадь, чтобы показать ей, что она поступила хорошо.

Когда получены два шага, остальное уже пустяк. Если часто требовать два, затем четыре шага назад, лошадь начинает осаживать легко.

В начале упражнений в осаживании я не пользуюсь шпорой, чтобы не возбуждать лошадь, — разве что она очень флегматична и мало чувствительна к шенкелям.

Я описал, как действовать вначале, чтобы получить осаживание. Но из этого не следует, что нужно всегда продолжать действовать шенкелями так же, по отдельности. Это привело бы к раскачиванию лошади справа налево, а это ошибка: осаживая, лошадь всегда должна оставаться такой же прямой, как при движении вперёд. Когда лошадь поняла и легко делает первые шаги назад, нужно пользоваться обоими поводьями и обоими шенкелями. Тогда осаживание становится правильным, а если зад стремится отклониться от прямой, его легко выпрямить, чуть сильнее прижав шенкель с той стороны, куда отклоняется круп.

Когда я говорю, что пользуюсь тем или иным поводом или шенкелем, само собой подразумевается повод или шенкель, действие которого должно преобладать. Во всякой работе оба повода всегда должны быть слегка натянуты, а оба шенкеля — всегда у боков. Руки и шенкеля должны постоянно помогать друг другу.

Конечно, лошадь может осаживать и без помощи диагональных средств управления, и всадник, не знающий ни одного из изложенных мною принципов, сумеет её к этому принудить. Но никогда он не добьётся, чтобы лошадь была в руке, с головой, поднятой как при движении вперёд, чтобы задние ноги поднимались так же высоко, как передние, и, главное, чтобы седалищные бугры не выходили назад за линию скакательных суставов^[1]. А нужно твёрдо усвоить, что при движениях назад все эти условия существенны.

XV. Ramener, постановка и сбор. Чувство лошади.

Прежде чем идти дальше, подведём итог достигнутому: лошадь очень решительно идёт вперёд при приближении шенкелей; правильно выполняет сгибания челюсти, прямые и боковые; хорошо держится в руке; немедленно уступает действию каждого шенкеля; легко поворачивается на переду и на заду и, наконец, свободно выполняет все повороты.

Само собой разумеется, что всё то время, пока лошадь проходила эти разные упражнения на гибкость в работе в руках, я параллельно вёл ту же работу верхом, — но лишь стремясь совместными воздействиями закрепить и улучшить результаты, полученные в руках.

По поводу работы над сгибаниями и постановкой верхом должен заметить, что легче воспользоваться уже имеющимся посылом, чем создать его.

Я имею в виду, что если я еду шагом, мне нужно сделать две вещи: 1) создать посыл шенкелями; 2) добиться, чтобы лошадь подалась в прямое или боковое сгибание.

В конце же отрезка рыси или галопа я в самом посыле, и мне остаётся лишь искать постановку работой пальцев (в прямом или боковом сгибании), держа шенкеля у боков. В этих условиях опасности зажатости сзади нет, и это момент, когда лошадь легче всего становится в руку^[1].

Теперь я перехожу к ramener (сдаче в затылке на месте), к постановке, к сбору.

Собственно говоря, если ramener и постановка относятся к обычной езде, то сбор принадлежит исключительно высшей школе. Но меня извинят за то, что я уже сейчас говорю о сборе, который есть последняя ступень совместных воздействий, тогда как ramener, а затем постановка — лишь их начало.

Слово ramener, заимствованное у Боше, на деле означает не что иное, как прямое сгибание.

Ramener — лишь начало постановки. Лошадь с высоко поднятой шеей и отвесно поставленной головой, которая жуёт и отпускает железо под пальцами всадника, — это лошадь в ramener. Но она не лёгкая из-за недостатка посыла. Полученное воздействие сосредоточено в челюсти и верхней части шеи. Значит, оно лишь частичное, и общее равновесие ещё неполно. Это шаг к совершенному равновесию, первая ступень; вторая, как я только что сказал, — постановка, последняя — сбор.

Должен признаться, что я упомянул этот термин лишь из уважения к авторитету Боше, который, работая на месте, получал ramener; я же ищу прямое сгибание только в движении вперёд, и это сразу даёт мне постановку.

Поэтому я исключаю из своего словаря термин ramener, который, обозначая действие спереди назад, противоречит всей моей верховой езде^[1].

Я признаю прямое сгибание, только если воздействию руки предшествуют, его поддерживают и дополняют воздействия шенкелей, посылающие зад на перёд.

Шенкеля должны БРАТЬ и ОТДАВАТЬ, как руки, и вместе с руками, то есть одновременно и в той же пропорции.

Это и составляет совместное воздействие. Если руки отдают, а шенкеля продолжают действовать, посыл, созданный шенкелями, больше не принимается рукой, и лошадь уходит из руки вперёд. Если руки действуют, а шенкеля не посылают им посыла, который нужно принять, лошадь либо уходит за повод, либо садится назад, потому что скакательные суставы отбрасываются назад.

Выражение ВЗЯТЬ и ОТДАТЬ, как я объяснил его, говоря о прямом сгибании, относится, таким образом, к действию шенкелей так же, как к действию рук: шенкеля и руки всегда должны находиться в определённом соотношении, смотря по результату, которого нужно добиться.

Именно таким сочетанием попеременных воздействий шенкелей и рук, действующих совместно, приближаются к постановке, а затем и добиваются её.

Постановка — превосходный термин старой школы — есть следствие равновесия в посыле, полученного и сохраняемого прямым сгибанием, которое вызвано действием шенкелей, передающимся от зада к переду.

Здесь мы в самых условиях верховой езды. Зад, подведённый под центр, толкает и сохраняет равновесие благодаря высокому поставу шеи^[1]. Весь посыл массы приходит к удилам, то есть к концу плеча рычага (гибкость которого спереди назад возрастает сзади наперёд), откуда рука всадника, в свою очередь, возвращает количество посыла, необходимое для поддержания равновесия^[2], к заду, который новым толчком снова бросает всю массу вперёд, и так далее.

Так лошадь по-настоящему в руке^[1]. Добавлю, что, по-моему, лошадь должна быть одновременно на руке. Лошадь на руке, когда, находясь в прямом сгибании, она время от времени слегка касается удил, чтобы оставаться в постоянной связи с рукой всадника^[2].

Наконец, лошадь поднимается на руку, когда посыл, переданный шенкелями, решительно подводит скакательные суставы под центр и смело бросает лошадь на удила. Это возможно лишь при максимуме постановки, то есть при сборе. Поводья должны быть достаточно лёгкими, чтобы пропускать посыл, и вместе с тем достаточно натянутыми, чтобы установить связь между удилами и рукой и дать почувствовать, что посыл, решительно приходя на руку, находится в полном распоряжении всадника.

Так как шея в этом случае неизбежно высоко поднята, а движения лошади направлены вверх, нет ничего яснее выражения: лошадь поднимается на руку.

Теперь понятно, что имеют в виду, когда говорят, что лошадь между поводом и шенкелями: ведь шенкеля и руки постоянно перебрасывают друг другу посыл, так чтобы поддерживать равновесие, продвигаясь при этом вперёд.

Школьная лошадь полностью замкнута между поводом и шенкелями. Прогулочная лошадь перед шенкелем и на руке в том смысле, что на широких аллюрах она должна брать лёгкую опору на беззубый край челюсти.

Лошадь, которая не отзывается на шенкеля, — за шенкелем: у неё слишком много веса на заду; иными словами, она зажата сзади.

Не все лошади способны дать или выдержать совершенный сбор — высшую степень постановки; но все могут прийти к постановке при хорошем равновесии, и все должны быть к ней приведены и приучены, какой бы службе их ни предназначали.

Прогулочная, охотничья, боевая и даже упряжная лошадь получает правильное положение только через постановку, которая есть прямое, или горизонтальное, равновесие^[1].

Думают, что главная цель постановки — придать лошади красивую осанку. Конечно, она выгодно показывает лошадь, но это её наименьшее достоинство. Именно равновесие, получаемое в результате постановки, даёт подвижность, то есть способность без усилия и усталости, немедленно выполнять все нужные движения на всех аллюрах. Именно это равновесие обеспечивает и долгую сохранность лошади, несмотря на тяжёлую работу, потому что требует от каждой части лошади лишь той доли усилий, которая естественно ей причитается. Так избегают всякого преждевременного износа, ведь ни один орган не перегружен и не переутомлён сверх меры.

Если бы строевая лошадь, лошадь кавалерийская, была достаточно разработана первичной выездкой, а солдат, который на ней ездит, имел понятие о равновесии лошади и умел прибегать к нему при случае, кавалерия выиграла бы и во внешнем виде, и в крепости, и в выносливости. Всадник был бы увереннее в себе и в своей лошади, он был бы легче, ловчее, живее. Лошадь дольше выдерживала бы нагрузку и дольше служила бы; ей стало бы легче, а заодно и бюджету.

Но пусть не думают, что постановка применяется постоянно, без перерыва. Пусть не говорят, будто я требую, чтобы на прогулке, на охоте, на переходе или в атаке лошадь всё время была в руке. Напротив, я решительный враг продолжительной, а тем более непрерывной постановки. Я говорю, что нужно знать, как поставить лошадь в руку, и уметь это сделать в любом случае и на любом аллюре, но делать это следует лишь время от времени и в определённых случаях. Это совершенно необходимо в трудные минуты, например когда опасаешься сопротивления, но особенно — когда лошадь от усталости, от вялости или по какой-либо другой причине распускается, колеблется и теряет равновесие. Постановка неизбежно восстанавливает равновесие: в этом её большая польза и самое благотворное во всех отношениях действие.

Как я уже говорил, всех лошадей можно поставить в руку. И лишь у немногих сложение настолько совершенно, чтобы от них можно было требовать сбора.

Что же такое сбор? Это высшая степень постановки, это полное равновесие лошади в её движении, во всех её движениях. Это совершенная постановка хорошо разработанной лошади. Поясница, тазобедренные и скакательные суставы гибки; скакательные суставы мощно посылают массу вперёд; плечи, хорошо освобождённые, свободны и подвижны; шея поднята высоко, и челюсть легко повинуется пальцам; все части лошади, приведённые в действие и одинаково напористые, складываются в энергичное, гармоничное, лёгкое целое. Равновесие одновременно столь совершенно и столь неустойчиво, что всадник чувствует: он может полностью располагать своей лошадью по малейшему знаку своей воли. Оба они, можно сказать, в воздухе. Сейчас взлетят.

Как довести, отточить постановку до такой степени, чтобы достичь этого идеала равновесия?

Если хорошо понять механизм постановки и движение сил туда и обратно — от шенкелей к рукам и от рук к шенкелям, — то вспомним, что рука пропускает столько посыла, сколько нужно для продвижения массы вперёд, и отсылает к заду лишь столько посыла, сколько нужно для сохранения равновесия. Это достигается тонкой игрой пальцев, непрерывной работой пальцев, которую по тонкости и быстроте можно сравнить с игрой пианиста.

Какую долю силы рука должна пропустить и какую удержать? В этом весь вопрос. Отмерять эту долю с абсолютной точностью в каждом темпе, правильным сочетанием средств управления, так, чтобы отсылать к заду ровно столько силы, сколько нужно для сохранения равновесия при наибольшем посыле, — в этом и состоит чувство лошади. Недостаточно решительности в пальцах — центр тяжести немного смещается вперёд, лошадь готова уйти из руки вперёд. Слишком много силы в пальцах — центр тяжести немного смещается назад, зад слишком присаживается, скакательные суставы уходят назад. В обоих случаях сбора больше нет. Нужно, чтобы работа пальцев с абсолютной точностью распределяла посыл^[1]. И задача эта встаёт в каждом темпе, а каждый темп, естественно, не похож ни на предыдущий, ни на следующий. Вот тонкость из тонкостей верховой езды.

Упорным трудом и настойчивостью можно ещё добиться постановки, очень близкой к сбору, или время от времени и самого сбора. Но непрерывно сохранять сбор искусной работой пальцев — это дано лишь очень немногим берейторам^[1].

Вот уже пятьдесят лет я езжу верхом, и не больше десяти лет, как добиваюсь совершенного сбора. Правда, долгое время я работал на основе отчасти неверных положений Боше.

Но дело в том, что долгие годы я постоянно чувствовал, как сбор ускользает от меня из-за смещения центра тяжести то вперёд, то назад. Мне пришлось необычайно отточить своё чувство, а вместе с ним и средства управления, чтобы прийти к полному сбору и сохранять его при наибольшем посыле.

Но это ещё не всё. Есть не только прямолинейные движения; есть ещё боковые движения и повороты. В этих движениях всегда преобладает один шенкель. При этом посыл, приходящий на удила, распределяется между обеими руками неравномерно. Правый шенкель отбрасывает больше посыла на левую руку, и наоборот. Поэтому, чтобы сохранить равновесие в повороте налево, левая рука, оставаясь связанной с правой, должна отсылать к центру большее количество силы, и отмерить его тем труднее, что этой же руке, сохраняя сбор, предстоит ещё выполнить и отрегулировать поворот^[1].

Если теперь подумать, что во всякой работе верховой езды лошадь либо идёт вперёд, либо придерживается и постоянно стремится ускользнуть вправо или влево задом или плечами, становится ясно: чтобы сохранять совершенное равновесие в движении, нужно ни много ни мало одновременно воспринимать все действия лошади и все, которые только готовятся, чтобы, противопоставляя их друг другу, сочетать их одновременным действием средств управления и извлечь из этого искомый идеал равновесия.

Я только что сказал о сборе в прямолинейном движении: вот тонкость из тонкостей верховой езды. Непрерывный сбор — уже не только в боковых движениях и поворотах, но во всех движениях, как бы они ни сочетались, — это высшая утончённость, это полное обладание идеалом.

Тогда и в самом деле оба организма соединены настолько, человек так глубоко вошёл в лошадь, восприятие действий лошади так прямо и так быстро доходит до мозга человека, каждое действие человека так верно, точно в нужный миг, отвечает соответствующему действию лошади, что она его ждёт, идёт ему навстречу и мгновенно ему подчиняется. С этой минуты у лошади, в сущности, остаются только рефлекторные действия: мозг остаётся один — мозг человека. Я был совершенно прав, называя это заветным идеалом.

Как прийти к этому чувству, к этой остроте восприятия, к этому столь же тонкому, сколь и быстрому ощущению всех нынешних действий лошади во всех их оттенках, подготавливающих действия, которые последуют, — вот чему книга научить не может. Для этого нужны практика, работа и прежде всего способности и любовь к лошади.

Посадкой и шенкелями всадник должен с безошибочной уверенностью чувствовать всё, что происходит под ним: насколько скакательные суставы толкают под центр или они остаются позади; какие ноги поднимаются и на какую высоту; не готовится ли круп отклониться.

Руками и шенкелями, с помощью зрения, всадник должен чувствовать действия и особенно намерения челюсти, головы, шеи, плеч. Поскольку движения, задуманные лошадью, первым начинает перёд, можно сказать, что рука должна чувствовать мысли лошади^[1].

Тогда всадник будет ощущать полное равновесие лошади и то, что он может свободно распоряжаться её силами в любой момент.

Больше я ничего сказать об этом не могу. Отсылаю читателя к практике^[1].

XVI. Боковые движения и движения в два следа.

Мне пришлось говорить о сборе, который относится к высшей школе, в связи с постановкой, которая к нему ведёт. Точно так же я вынужден говорить одновременно о боковых движениях и о движениях в два следа, потому что эти два элемента тесно связаны, хотя первый относится к обычной езде^[2], а второй принадлежит исключительно высшей школе.

Прежде всего надо заметить, что в боковых движениях — а ещё больше в движениях в два следа, поскольку там идут быстрее, — всадник должен решительно переносить посадку в ту сторону, куда идёт лошадь. Об этом тем более необходимо сказать, что лошадь своим боковым движением естественно смещает всадника в сторону, противоположную той, куда она идёт. Поэтому, когда боковое движение становится быстрым, всадника очень легко выбить из седла в сторону, противоположную движению.

Итак, при боковых движениях справа налево всадник должен опираться на левую сторону седла и на левое стремя. Это положение, связывающее всадника с лошадью и сообщающее им один и тот же посыл, к тому же облегчает правое плечо лошади, которому предстоит пройти больше пути. Чтобы добиться этого, нужна известная практика, потому что, повторяю, движение лошади естественно придаёт всаднику противоположное положение.

Я никогда не начинаю учить боковым движениям, когда лошадь идёт вдоль стены: это значило бы без нужды увеличивать трудность из-за недостатка посыла, вызванного поворотом. Отводя лошадь от стены, я неизбежно останавливаю её движение вперёд.

Первые шаги в сторону я заставляю делать в конце перемены направления — например, справа налево. Я иду по первому следу на левую руку, стена справа. Подъезжая к стене, которая к концу перемены направления оказывается слева от меня, я переношу обе руки влево, сжимая шенкеля и действуя сильнее правым шенкелем. Левый трензельный повод тянет влево, а правый, прижатый к шее, тоже толкает плечи влево. Как видно, это совершенно те же средства управления, что и при поворотах на заду; однако движение идёт с большим продвижением вперёд. Если лошадь сопротивляется моему правому шенкелю, я прибегаю к правому поводу, чтобы заставить её перенести зад влево^[1]. Но стоит ей сделать два-три шага в сторону, я этим довольствуюсь, ласкаю её и бросаю поводья.

Затем я делаю перемену направления слева направо, отходя от стены, которая у меня слева. Во время этого движения по косой я держу лошадь как можно прямее и, подъезжая к стене, которая оказывается справа, переношу кисти рук вправо и прижимаю левый шенкель, одновременно посылая лошадь на руку обоими шенкелями. Добавлю, что рука должна воспользоваться этим добавочным посылом, чтобы с меньшим сопротивлением превратить движение вперёд в движение слева направо^[1].

Я продолжаю эту работу довольно долго, усложняя её по мере успехов. Я хочу сказать, что поначалу довольствуюсь тем, что лошадь делает два-три шага в сторону. Но как только ей становится легче, я требую больше, всегда в момент приближения к стене, так чтобы получить пять-шесть шагов в сторону. Позже я начинаю боковые движения с середины манежа, так что могу сделать уже двенадцать-пятнадцать шагов. Наконец я выполняю работу в положении плечо внутрь^[1].

Впрочем, число шагов в сторону, которого удаётся добиться, мало что значит. Главное — понимать, правильно ли поставлена лошадь, — плечи всегда опережают круп, — только такое положение облегчает движение в сторону. Всё дело в положении.

В начале работы я стараюсь давать лошади каденцию, но лишь в тот момент, когда собираюсь потребовать от неё шагов в сторону. Словами «давать лошади каденцию» я обозначаю перевод её в школьный шаг. На этом аллюре лошадь очень подвижна, и двигаться в сторону ей легче в том смысле, что передние и задние ноги могут свободнее переступать, не задевая друг друга, что невозможно на обычном шаге^[1].

До сих пор я нарочно употреблял выражение боковое движение, а не движение в два следа, потому что всегда начинают с движения в сторону. Но отсюда ещё далеко до движения в два следа.

Когда лошадь выполняет работу, которую я только что описал, говорят, что она идёт в сторону, как бы плохо ни были поставлены её голова и шея. Но чтобы эта работа заслуживала названия работы в два следа, положение должно быть правильным. А положение правильно, и лошадь действительно идёт в два следа, когда она идёт КОСО ВПЕРЁД по двум параллельным линиям, одну из которых прочерчивает перёд, другую — зад. Так она продвигается боком, причём голова и перёд всегда опережают зад. Голова и шея должны быть подняты высоко и слегка согнуты в ту сторону, куда идёт лошадь. Прежде всего нужно, чтобы лошадь была хорошо в руке, лёгкой и держалась на каденцированном аллюре.

РИСУНОК XX

Фиг. 1.

Фиг. 2.

Эту работу я считаю самой долгой и самой трудной. Если бы вы попытались добиться её полностью и правильно с самого начала, вы ничего бы не достигли, вернее, вам сразу пришлось бы бороться с сопротивлением, потому что лошадь ещё не прошла последовательно через односторонние, прямые и диагональные воздействия, о которых мы говорили^[1].

Я так долго останавливаюсь на движениях в два следа потому, что эта работа сильно влияет на всю дальнейшую выездку, где в посыле всегда присутствует то же совместное действие диагональных средств управления.

Когда лошадь умеет ходить в два следа, она ищет любые способы уклониться от сбора.

Сначала она не уступает прямому шенкелю, потом уступает ему слишком сильно и наваливается на противоположный шенкель. Она удирает вбок.

Предположим, всадник ведёт лошадь траверсом слева направо. Лошадь, которая старается свести на нет все усилия всадника удержать её в руке и в правильном положении, начинает, например, с того, что наваливается на левый шенкель (наружный, или прямой, шенкель). Шпора колет её: животному приходится уступить. Тогда она пытается сесть назад. Чтобы послать её вперёд, приходится действовать правым шенкелем (внутренним, или противоположным, шенкелем). Поскольку шпорой противоположного шенкеля почти никогда не пользуются, боясь выпрямить лошадь, та в конце концов наваливается на этот шенкель и удирает вбок, а это мешает поставить её в руку и наладить движение в два следа.

Средство, впрочем, очень простое. Когда лошадь бросается на противоположный шенкель, достаточно атаковать её шпорой с этой стороны настолько энергично, чтобы заставить выпрямиться. К этому средству нужно прибегать всякий раз, когда лошадь бросится в эту сторону. Вскоре она от этого откажется.

Как видно, это всё та же система: внести беспорядок, чтобы восстановить порядок. Этот приём, который критикуют все, у кого не хватает смелости им пользоваться, — единственный, который бесспорно утверждает власть дрессировщика над животным. Так животное узнаёт, что есть препятствия, непреодолимые для его воли. Когда это установлено, перекидывайте её от ласки к атакам шпорой — и она ваша^[1].

По мере того как ускоряют аллюр, переходя в работе в два следа от школьного шага к рыси и даже к широкой рыси, своевременно применять средства управления становится всё труднее. Ведь лошадь нужно держать совершенно прямо в руке, потому что всякое воздействие, выпрямляющее зад или удерживающее перёд, замедляет посыл, который должен быть чрезвычайно энергичным. Следовательно, чтобы получить наибольший посыл, то есть самый живой аллюр, нужно непременно удерживать перёд и зад каждый на своём следу и сочетать энергию обоих шенкелей, дающих посыл, с тонкостью непрерывного действия диагональных воздействий^[1], которое позволит удерживать лошадь в положении, ничего не отнимая у посыла.

Этот школьный элемент, пожалуй, самый трудный из всех — из-за чрезвычайной сложности верно сочетать воздействия средств управления при большом посыле. Не меньшая трудность — всегда держать лошадь прямо. Ось посыла даже в работе в два следа всегда проходит между ушами — при условии, что голова поставлена правильно.

Правильное положение в движениях в два следа на ускоренной рыси — одно из самых трудных для сохранения. В самом деле, энергия аллюра усиливает у всадника естественную склонность смещать корпус в сторону, противоположную движению. Отсюда необходимость постоянного внимания.

Что касается лошади, большая трудность — придать ей достаточно энергии, чтобы она ускорила рысь, не переходя в галоп. Это пробный камень посыла и доказательство того, что лошадь вполне откровенно отвечает на средства управления.

Работа в два следа в моём исполнении ничем не похожа на сонную работу в два следа, которую обычно видишь в манежах. Я неизменно требую энергичной работы и держу лошадь напористой. Это полная противоположность тому, что делается обычно. Если лошадь напориста, то потому, что прежде напористы мои шенкеля.

В сонной работе лошадь повинуется с оговорками; в напористой — повинуется безоговорочно. Она ничего не оставляет про запас. Она отдаётся. Это первое условие верховой езды.

Фиг. 1 и 2 рисунка XX показывают Germinal (чистокровный, от Flavio и Pascale) в работе в два следа на школьном шаге — таким, каким его схватила фотография.

На фиг. 1 лошадь начинает принимать положение, на фиг. 2 она в нём полностью. Видно, как далеко правильное положение от перекошенного, которое принимают некоторые берейторы в работе в два следа и которое приводит к тому, что всякий посыл пропадает.

Посыл кажется большим на фиг. 2, потому что лошадь, идущая в два следа слева направо, снята в тот момент, когда она захватывает пространство правой передней ногой, то есть со стороны, куда идёт. А на фиг. 1 — в два следа справа налево — на опоре левая передняя нога, со стороны, куда идёт лошадь.

Сравнение двух рисунков позволяет точно понять движения ног лошади в работе в два следа.

XVII. Рысь.

Чтобы перевести лошадь в рысь, нужно сначала отдать повод и немного усилить давление шенкелей. Следует избегать ударов каблуками, чтобы не застать её врасплох. Впрочем, если она флегматична, можно сначала толкнуть её каблуками, затем дать почувствовать шпоры, но только после давления шенкелей. Поначалу надо держать короткую рысь и прежде всего требовать, чтобы она была правильной и ритмичной, то есть чтобы удары копыт всегда были равными. Поскольку лошадь уже гибка и привыкла слушаться средств управления, добиться этого будет легко.

Лучше оставить лошади как можно больше свободы, чтобы понять, правильно ли она рысит от природы. Если с самого начала требовать рыси с постановкой, лошадь раскрывается недостаточно откровенно, и вам потом трудно понять, когда рысь неправильна или неровна, от чего это: от лошади, то есть от её сложения или изъянов, или от всадника, то есть от воздействий средств управления. Поэтому поводья должны быть едва натянуты, особенно мундштучный. Если лошадь несёт голову слишком высоко, пользуйтесь мундштучными поводьями. Слишком высоко поднятая и откинутая назад голова давит на зад. Если же голова слишком низко, нужно действовать трензелем, но не тянуть спереди назад, так как это остановило бы посыл. Просто давайте лёгкие подёргивания снизу вверх, деликатно и без рывков, быстро чередуя один повод с другим и всегда держа руки высоко. Пройдите рысью всего два круга по манежу, затем остановитесь; поставьте лошадь в руку и начинайте снова, очень часто.

Когда вы добились хорошего положения лошади на рыси — шея высоко^[1], фас приближается к вертикали, скорее заходя за неё, чем не доходя, — можно поддерживать этот аллюр дольше. Но приходить к этому нужно лишь постепенно, потому что чем больше лошадь устаёт, тем ниже она несёт голову. Если вы потребуете от неё продолжительного усилия, она сразу станет тяжёлой в руке. Поэтому, как только голова лошади начнёт давить на руку, нужно остановиться, энергично прижав шенкеля, затем потребовать полной постановки и снова тронуться.

Когда вы сможете рысить по пять минут на каждую руку без утомления и, главное, без того, чтобы лошадь сбивалась с хода, можно требовать более живого аллюра. Однако важно избегать резкого перехода от короткой каденцированной рыси к широкой прибавленной. Это нарушило бы равновесие и неожиданно бросило бы значительный вес на плечи.

Сначала нужно увеличивать скорость аллюра только к концу рыси, в конце очередного её отрезка. Например, в последние два круга по манежу энергично действуют шенкелями, беря лишь лёгкую опору на трензель, действие которого должно ограничиваться тем, чтобы удерживать голову на месте.

Многократно повторяя эти упражнения, вы добьётесь от лошади всего, на что она способна на рыси, и по высоте, и по скорости.

Прежде всего избегайте требовать от лошади скорости выше её возможностей. Именно так приходят к перебою — неправильному и некрасивому аллюру, при котором лошадь передними ногами идёт рысью, а задними скачет галопом.

Есть два вида рыси: учебная, так называемая французская, и облегчённая, или английская.

О первой скажу лишь несколько слов. Я не считаю её практичной. Это манежное упражнение, совершенно необходимое^[1], чтобы дать посадку начинающим, когда их заставляют рысить без стремян. Во всех остальных случаях я её осуждаю. Она утомительна для всадника, ещё утомительнее для лошади, и я никак не могу понять, почему так долго в армии предписывали только её.

На облегчённой рыси нет ни толчков, ни подбрасывания. Поясница всадника слегка прогнута вперёд, и поэтому верхняя часть корпуса тоже немного наклонена вперёд. Он не старается подниматься, чтобы следовать за движениями лошади или опережать их; он даёт себя поднять. Лодыжки и колени сопровождают, как бы поддерживают его движение, мягко опускают его в седло в такт, заданный аллюром лошади. Эту рысь всегда нужно брать под себя, прямо снизу вверх, то есть давать лошади себя поднимать, помогая себе коленом и лодыжками, без всякого участия верхней части корпуса. Иначе поясница и плечи зажимаются. Всадник становится скованным и уже не связан с лошадью. Итак, корпус должен подниматься и опускаться весь разом.

Всадник, который зажимает поясницу, вместо того чтобы помогать себе одними ногами, неизбежно выпячивает живот вперёд, когда корпус поднимается, и подаёт его назад, когда корпус опускается в седло. Нет ничего некрасивее.

Стремя нужно надевать только на треть стопы. Если вдеть ногу полностью, лодыжка потеряла бы всю упругость, и рысь стала бы жёсткой и тяжёлой.

На естественной рыси аллюр лошади, которой ничто не мешает и у которой ничего не болит, должен быть ровным от одной диагонали к другой, то есть оба удара должны быть совершенно одинаковыми.

На облегчённой рыси всадник может облегчаться то на левую диагональную пару ног, то на правую^[1].

Говорят, что всадник облегчается на левую диагональную пару, когда он поднимается одновременно с левой передней ногой лошади и опускается в седло в тот момент, когда эта же нога ставится на землю.

При правильной облегчённой рыси всадник поднимается и опускается только один раз за смену обеих диагональных пар. Он поднимается и опускается, например, с левой парой, и правая пара никак не влияет на его движения. Но если он плохо следует ритму, он слишком рано опускается в седло и получает толчок правой пары, вызванный разгибанием левого скакательного сустава. Он отбивает в седле два темпа. Он рысит неправильно.

Всадник должен уметь облегчаться на любую пару без разницы. Он должен уметь менять её, чтобы дать отдых себе, но прежде всего — чтобы облегчить лошадь на сколько-нибудь долгом пути. Это требует известного навыка. Всадник должен приучиться всегда знать, на какой паре он облегчается.

На рыси, особенно поначалу, трудно понять, на какой паре облегчаешься. Лучше начать это небольшое изучение на шагу, поднимаясь в седле на каждом шаге лошади, как будто на рыси. Так есть время посмотреть, за каким движением лошади следуешь. После нескольких минут этого упражнения его можно продолжить на рыси.

Замечено, что каждый всадник естественно и почти всегда сам того не замечая выбирает одну пару. Эта привычка становится такой сильной, что ему неудобно, когда он её меняет.

Если хочешь иметь хорошего рысака, нужно, после того как он выполнил в манеже описанные нами упражнения, закончить его воспитание на открытом воздухе. На большой дороге лошадь лучше раскрывается, она ходче, чем в манеже. Поскольку перед тобой простор, можно дольше поддерживать скорость аллюра, тогда как углы манежа поминутно заставляют немного замедлять движение.

Не все лошади одинаково раскрываются на рыси: некоторые охотно держат этот аллюр, пока он умеренный; но стоит вам захотеть его прибавить, они переходят в укороченный галоп. Про таких лошадей говорят, что они придерживаются, и это совершенно точно. Очень важно не позволять лошади менять аллюр, если её об этом не просили. Не менее важно уметь по желанию добиться, чтобы лошадь развила на рыси все свои возможности.

Если лошадь переходит в галоп, когда от неё требуют прибавленной рыси, можно сначала попробовать мягкость, чтобы отучить её от этой привычки, которая есть не что иное, как лень. Её останавливают, ласкают, чтобы ободрить и успокоить, потом снова переводят в рысь. Это средство обычно помогает с энергичными лошадьми, но с ленивыми совершенно бесполезно. С ними нужно поступать как раз наоборот. Когда, чтобы избежать прибавленной рыси, они переходят в галоп, их нужно энергично послать вперёд широким галопом и держать на нём некоторое время — скажем, пятьсот-шестьсот метров. Это наказание за их сопротивление и лень. После нескольких таких опытов они наконец понимают, что, переходя по своей воле с рыси в галоп, чтобы облегчить себе работу, они не только не получают облегчения, но приходят к тяжёлому аллюру, требующему больше усилий и энергии.

Это средство доступно каждому. Есть и другое, которое я рекомендую, но которое требует больше знаний в верховой езде.

Когда лошадь сама переходит в галоп, чтобы уклониться от требуемой прибавленной рыси, она естественно скачет с той ноги, с которой ей легче, а мы уже говорили, что у всех лошадей одна сторона легче другой. Тогда достаточно помешать ей в аллюре, который она приняла, и, продолжая посылать её в галоп, перевести на другую ногу — например, на правую, если она сама поднялась с левой. Для этого действуют левым трензельным поводом, чтобы задержать левое плечо, которое впереди, и левым шенкелем, чтобы сдвинуть зад вправо^[1]. И наоборот, если лошадь поднялась с правой ноги.

Разумеется, это последнее средство, как и предыдущее, применимо только к лошадям с незаконченной выездкой. Хорошо выезженная лошадь никогда не переходит на аллюр, которого от неё не требовали.

Однако если лошадь не раскрывается на рыси, не нужно спешить обвинять её в лени или упрямстве. Часто вина лежит на всаднике, чья рука плоха для чувствительного рта: либо она делает слишком большое усилие, либо болтается. Бывает и так, что мундштук слишком жёсткий^[1] или у лошади болит рот, потому что ей давали рывки. Наконец, у лошади может болеть поясница или другие части тела, и она меняет аллюр лишь затем, чтобы облегчить себе боль. Во всех этих случаях, а они часты, нужно только найти причину беды и устранить её.

Не думаю, что сильно преувеличу, если скажу: вместо того чтобы сразу обвинять лошадь — что, впрочем, довольно естественно, — всадник должен начать с того, чтобы проверить, не он ли сам виноват.

Есть отличный способ понять, не потому ли лошадь не раскрывается, что у неё болит рот. Вместо того чтобы давать ей опору на трензель, полностью отдайте повод, ухватите хорошую прядь гривы около середины шеи и потяните к себе. Часто в таких условиях лошадь раскрывается полностью. У барышников этот способ в ходу каждый день.

Рысаков при тренинге обычно оставляют брать очень сильную опору на руку. Добиваются лишь одного: наибольшей скорости. Правильность аллюра и лёгкость рта тренеров мало заботят. Их лошади, будучи очень энергичными, всегда очень сильно тянут поводья, а всадник, со своей стороны, не менее сильно тянет за рот, полагая, что чем сильнее он тянет, тем больше лошадь прибавляет в скорости.

Это серьёзная ошибка. Слишком сильно натягивая рот, вы перебрасываете вес тела на зад и тем утомляете поясницу и скакательные суставы. Чтобы лошадь хорошо рысила, нужно просто стараться, чтобы она взяла опору на руку. Конечно, в гладкой скачке на галопе, как, впрочем, и на рыси, голову и шею лошади немного несут; но нужно хорошенько следить, чтобы нести их снизу вверх, а не спереди назад, иначе неминуемо скуёшь силу действия поясницы и скакательных суставов.

Чтобы точно разобраться в условиях рысистых бегов, я когда-то поселился в Дозюле, маленькой деревне в Нормандии.

Я уже скакал в стипль-чезах и гладких скачках, а кроме того, выездил трёх или четырёх школьных лошадей, и думал, что поражу нормандских парней своей наукой. Однако признаюсь со всем смирением: больше всех удивлён был ваш покорный слуга.

Был в Дозюле славный малый по имени Паскаль, знавший толк во всём, что касается лошадей, и особенно рысаков. Я знал его давно, и цель моего пребывания в Дозюле мы с ним условили заранее.

Паскаль смотрел за двумя замечательными рысаками, принадлежавшими, если память мне не изменяет, маркизу де Круа. Было это в конце 1864 года.

Наутро после моего приезда мы с раннего утра были в седле и сначала прошли шагом расстояние в два километра — это была наша беговая дорожка. Потом пустились рысью, и Паскаль очень легко меня обошёл; но я принял поражение со смехом, думая, что его лошадь резвее моей.

На следующий день мы повторили; на этот раз мы поменялись лошадьми, и всё же Паскаль снова меня обошёл.

Признаюсь, я был тем сильнее раздосадован, что то же самое повторялось пятнадцать дней подряд, хотя Паскаль всегда садился назавтра на ту лошадь, на которой накануне побили меня.

Он тянул изо всех сил и давал рывки: это он называл звонить лошадью.

Я говорил ему, что его манера езды неразумна, но он отвечал, что это единственный способ прибавить лошади скорости, и, по крайней мере с виду, был прав.

Тогда я попросил его позволить мне две недели ездить на одной и той же лошади; всё это время мы не состязались.

За этот срок я добился того, что лошадь брала лишь лёгкую опору на руку и держала голову спокойно, — и в конце концов я обошёл Паскаля четыре раза подряд. Затем, и так же быстро, я добился того же результата и со второй лошадью.

Обе лошади, доверчиво идя на руку и свободно работая задом, теперь шли рысью слитно, не сбиваясь в галоп и почти не уставая. По системе Паскаля, напротив, они сбивались в галоп, почти всё время шли рысью вразнобой и к тому же выбивались из сил. Заметим ещё, что я сидел ближе к лошади, чем он; что он делал размашистые движения, а я — никаких; и что, наконец, быстрее его добиваясь от лошади её предельной скорости, я дольше удерживал её на этой скорости.

В общем, я не утверждаю, что прибавил его лошадям скорости; но я говорю, что под моим управлением они делали свою работу доверчиво и легко, тогда как он причинял им боль во рту и сильнее их утомлял. Это, впрочем, было видно на финише. Под мной им не приходилось делать таких усилий, и после заезда они не задыхались и даже не были в поту.

Добавлю, что рысаки, выезженные на манер Паскаля, обычно неприятны в езде, а иногда и опасны. Действительно, когда они разогнались, их трудно быстро остановить. Тем не менее, если вывести их из тренинга и дать им упражнения на гибкость, они очень часто могут прекрасно служить.

У Паскаля, впрочем, было передо мной большое преимущество: он знал своих лошадей и знал — по крайней мере, мне хочется так думать, — когда они шли на своей предельной скорости. А это знание гораздо важнее, чем обычно думают. Когда лошадь идёт на предельной скорости, а жокей этого не чувствует, он требует от неё большего и, посылая её, заставляет сбиться в галоп.

Желание, которое заставляет посылать лошадь во что бы то ни стало, вполне естественно. Нет ничего более раздражающего, чем идти в заезде рядом с лошадью, которая держится на шею впереди и не уступает. Однако если лошадь, на которой вы едете, идёт на предельной скорости, остерегайтесь требовать от неё большего. Решительно противьтесь желанию понукать её ещё, потому что вы заставите её сбиться в галоп, а чтобы вернуть её на рысь, вам придётся придержать её, и вы потеряете несколько корпусов.

Вывод: когда едешь на лошади в рысистом заезде, нужно уметь уловить момент, когда она достигла предельной скорости, и как можно дольше удерживать её на этой скорости. Тогда заезд становится тем, чем он и должен быть, то есть вопросом выносливости: у того, кто дольше сохранит эту предельную скорость, больше всего шансов.

Заметим, что в рысистом заезде предельную скорость нужно требовать с самого старта. В другом месте мы увидим, что в скачках на галопе дело обстоит иначе.

XVIII. Галоп.

Галоп — самый трудный и самый сложный из всех аллюров. На галопе немногие берейторы добиваются, чтобы лошадь выполняла движения так, как они того хотят.

Я никогда не начинаю галоп, пока полностью не овладею лошадью. Под этим я понимаю, что на всех остальных аллюрах она должна быть покорна мне физически и, если можно так выразиться, морально; что она должна быть гибкой, хорошо стоять в руке и легко уступать шенкелям.

Особенно я жду, чтобы поясница, зад и скакательные суставы стали совершенно гибкими и чтобы лошадь беспрекословно подчинялась совместным воздействиям: тогда я уверен, что смогу распоряжаться по своему усмотрению силами, которые из них возникают.

Когда эти условия достигнуты, я уверен, что сразу же правильно поставлю лошадь на галопе и немедленно получу не тот галоп, который ей угодно взять, а тот, который я хочу, чтобы она взяла.

Если лошадь слушается шенкелей, я могу с самого начала не дать ей бочить, а это очень важно, потому что нет привычки хуже. Лучше предупредить, чем исправлять. Выпрямить лошадь, которая привыкла заносить зад вправо или влево, гораздо труднее, чем с первого же дня научить её скакать галопом прямо^[1].

На галопе всадник должен держать корпус прямо. Если бы он слишком подался вперёд, скачок галопа бросал бы его на шею; если бы слишком откинулся назад, поясница лошади прогибалась бы и это давало бы скованность.

Лошадь идёт галопом либо справа, либо слева.

Говорят, что она идёт галопом справа, когда правые ноги в момент касания земли оказываются впереди. В галопе слева, напротив, впереди касаются земли левые ноги.

Чтобы научить лошадь галопу с правой ноги, нужно, приложив шенкеля, перенести обе руки влево, держа правые поводья чуть натянутее левых^[1]. Так нагружают левое плечо, не отводя при этом влево голову, которая всегда должна оставаться прямой, а кончик носа — скорее быть слегка повёрнут вправо.

Когда лошадь хорошо поставлена, остаётся её выслать. Зад, играя роль гребного винта, должен толкать и нести перёд вперёд. Я усиливаю действие шенкелей, нажимая обоими одинаково, чтобы подвести скакательные суставы под центр. Наконец, я даю перевес левому шенкелю, отводя его немного дальше назад, чем правый^[2].

Если лошадь хоть сколько-нибудь ходкая, действия шенкелей достаточно, чтобы она пошла на руку. В этот момент я поднимаю кисти, натягивая поводья, и пользуюсь посылом, данным шенкелями, чтобы поднять лошадь в галоп, не давая ей вытянуться и перейти на рысь.

Если лошадь флегматична, продлите действие шенкелей, усиливая его, а если нужно, дойдите и до шпоры.

При таких условиях лошади трудно не подняться в галоп с правой ноги. Может, однако, случиться, что она поднимется в галоп с левой ноги или перейдёт на рысь. В обоих случаях я останавливаю её как можно скорее и снова ставлю в описанное выше положение; затем повторяю, пока она не поднимется с правой ноги^[1]. Как только она сделает на этой ноге три-четыре скачка, я останавливаю её, ласкаю, потом даю ей пройти шагом круг по манежу, предоставив её самой себе. После этого я повторяю то же упражнение три или четыре раза^[2].

Боше по странному заблуждению предписывал для подъёма в галоп езду односторонними воздействиями. В издании 1846 г., с. 219, он предписывает, чтобы поднять в галоп справа, отвести руку влево — что даёт действие правым поводом — и нажать правым шенкелем. Я объясняю эту ошибку неправильным сгибанием шеи, как его практиковал Боше. Низко опущенная шея, согнутая вправо у холки, заставляла левое плечо упираться, и действие левого шенкеля согнуло бы лошадь обоими концами внутрь, то есть приблизило бы круп к голове. Действие же правого шенкеля, напротив, отчасти исправляло дурное равновесие, вызванное порочным сгибанием шеи.

Но как Боше мог согласовать эту практику со своим великим принципом, который состоял в том, чтобы на поворотах нажимать шенкелем стороны, противоположной повороту? (Издание 1846 г., с. 189.)

По этой системе при повороте направо на галопе справа нужно было давать перевес правому шенкелю, чтобы получить галоп справа, и левому — чтобы повернуть направо. Достаточно указать на это противоречие. Каждый понимает, что если лошадь научилась скакать галопом слева от нажима левого шенкеля, то в случае, который мы предположили, результатом будет не поворот направо, а смена ноги.

Описывать, как поднять лошадь в галоп с левой ноги, думаю, излишне. Средства, естественно, те же, что мы только что указали, но в обратную сторону. Начинать всегда нужно с галопа справа^[1] и для этого ехать на правую руку. Я никогда не требую галопа с левой ноги, пока не получу по своему желанию и без усилий вполне уверенного галопа с правой ноги. Сколько на это уйдёт дней, сказать трудно, потому что одни лошади легко поднимаются в галоп с правой ноги, а другим, напротив, это даётся с трудом, хотя, быть может, они очень охотно поднимаются с левой.

С лошадьми так же, как с людьми: одни, от природы или по привычке, правши, другие левши. Однако мне кажется более вероятным, что некоторые лошади правши от природы, потому что, если бы дело было только в приобретённых привычках, все лошади были бы левшами.

В самом деле, когда ведут лошадь под уздцы, идя пешком, всегда держатся слева от неё. С этой же стороны ей дают корм, её седлают, взнуздывают; а так как лошадь любит отдавать себе отчёт в том, что происходит вокруг, она и голову постоянно поворачивает в эту сторону; значит, она должна бы быть гибче налево, чем направо, — а между тем ничего подобного. Я встречал столько же лошадей-правшей, сколько и левшей; поэтому, только работая лошадь, можно узнать, правша она или левша, ведь в её сложении ничто на это не указывает^[1].

Поскольку лошадь-правша всю жизнь останется гораздо гибче и податливее направо, у неё, естественно, больше всего придётся работать левую сторону — в сгибаниях, боковых движениях, вольтах, на галопе и т. д., и наоборот.

Прежде чем требовать большего, я жду, чтобы лошадь безразлично и легко поднималась в галоп с той и с другой ноги, оставаясь при этом совершенно прямой. Тогда я требую от неё полной постановки. Но совершенно ясно, что на галопе я её не получу, если прежде не сделал рот гибким и лёгким на всех аллюрах и во всех предыдущих упражнениях.

Самое точное определение действия средств управления в данном случае, думаю, таково: рука просит шаг, а шенкеля — галоп. Иначе говоря, пока шенкеля энергично посылают лошадь, рука слегка её удерживает; лошадь оказывается под двумя противоположными действиями — причём посыл остаётся преобладающим, — и это заставляет её подняться и пойти галопом.

Берейтор поймёт, что достиг цели, когда лошадь будет скакать галопом медленно, без усилий и, главное, не пытаясь уйти из руки^[1].

Есть три способа определить, идёт ли лошадь галопом справа.

Во-первых, достаточно посмотреть на её плечи или ноги. Если лошадь идёт галопом справа, правое плечо и особенно правая нога будут дальше впереди, чем левые.

Во-вторых, у лошади круп всегда немного отклонён в ту сторону, в которую она скачет.

Наконец, когда она идёт галопом справа, правую ногу всадника встряхивает сильнее, чем левую^[1]; поэтому правое колено труднее держать плотно прижатым.

Поэтому после ряда внимательных наблюдений нужно научиться с закрытыми глазами узнавать, с какой ноги идёт лошадь.

Прежде чем идти дальше в обучении выездке, важно изложить, как раскладываются движения на галопе^[2].

Школьная и прогулочная лошадь должны скакать галопом в три чётко различимых темпа^[3].

Итак, чтобы составить один скачок галопа, нужны три темпа. Возьмём, например, скачок с правой ноги.

Рисунок XXI

Фиг. 1. 1-й темп

Фиг. 2. 2-й темп

Фиг. 3. 3-й темп

ПЕРВЫЙ ТЕМП. — Опора на левую заднюю ногу (рисунок XXI, фиг. 1).

ВТОРОЙ ТЕМП. — Постановка левой диагонали: правая задняя и левая передняя нога одновременно ставятся на землю (рисунок XXI, фиг. 2).

ТРЕТИЙ ТЕМП. — Постановка правой передней ноги (XXI, фиг. 3).

Укажем теперь, какими средствами управления берейтор должен пользоваться в течение этого скачка.

ПЕРВЫЙ ТЕМП. — Левый шенкель сильно поддерживает. В самом деле, на мгновение лошадь опирается только на левую ногу; но это мгновение так коротко, что без очень большой практики глаз его почти не улавливает.

ВТОРОЙ ТЕМП. — Левая диагональ. Оба шенкеля всадника должны нажимать, добиваясь постановки.

ТРЕТИЙ ТЕМП. — Опора на правую переднюю ногу лошади. Всадник должен легко принять лошадь на руку — сначала чтобы поддержать её, а затем чтобы завершить постановку, вызванную шенкелями во втором темпе.

Объясним теперь действие этих средств управления в течение трёх темпов, составляющих скачок галопа.

ПЕРВЫЙ ТЕМП. — Левый шенкель всадника должен сильно поддерживать, потому что лошадь, можно сказать, стоит на левой ноге, хотя её корпус наклонён вперёд, а остальные ноги не слишком далеко оторвались от земли. Весь вес лошади и всадника, следовательно, приходится на эту ногу, и если не поддерживать лошадь с левой стороны, то эта нога, несомненно, подогнётся под перегрузкой, а зад отклонится влево.

ВТОРОЙ ТЕМП. — Оба шенкеля всадника нажимают, чтобы послать лошадь на руку. Это единственный момент галопа, когда у лошади две опоры, и нужно воспользоваться посылом, который она сейчас получит, чтобы в следующем темпе она пришла в руку.

ТРЕТИЙ ТЕМП. — Всадник принимает лошадь на руку.

Это момент, когда легче всего получить полную постановку: во втором темпе правый скакательный сустав, будучи подведён под центр, даёт наибольший посыл, и рука должна этим воспользоваться, чтобы собрать лошадь сильнее.

В третьем темпе рука также всегда должна немного поддерживать лошадь, потому что тогда её единственная опора — правая передняя нога. Как правило, именно в этот момент лошади ошибаются и, если их не поддержать, рискуют упасть.

Я указываю, разумеется, лишь преобладающие средства управления. Само собой понятно, что руки и шенкеля всегда должны помогать друг другу.

Из сказанного могло бы показаться, что в галопе справа больше всего устаёт левая задняя нога. Таково действительно расхожее мнение многих из тех, кто писал об этом предмете. Но нет ничего ошибочнее: правый скакательный сустав, находясь под центром и поднимая всю массу, делает наибольшее усилие в скачке. Это вопрос факта. Я, конечно, знаю, что левый скакательный сустав, расположенный на самом конце плеча рычага, действует в гораздо менее выгодных условиях. Но именно потому, что положение правого скакательного сустава под центром позволяет полнее использовать его толчок, он делает большее усилие и, следовательно, больше устаёт. Если внимательно посмотреть на лошадь, идущую галопом справа, быстро заметишь, что правый скакательный сустав и правая бабка сгибаются гораздо сильнее, чем левые, а значит, их действие снизу вверх выраженнее, а толчок энергичнее^[1].

Поднимите в галоп справа лошадь с больным правым скакательным суставом (сухой шпат, курба или жардон) — она тотчас собьётся в разнобой задом, потому что усилие, которое вы от неё требуете, причиняет ей боль. Но поднимите ту же лошадь в галоп с левой ноги — и она пойдёт на ней, не меняя ноги задом.

Итак, правый скакательный сустав будет прилагать больше силы в галопе справа, а левый — в галопе слева. По этой причине всадник должен всегда довольно сильно поддерживать обоими шенкелями, особенно во втором темпе. Это оживляет скакательный сустав, находящийся под центром, посылает лошадь вперёд и не даёт ей во втором темпе оставаться на земле дольше, чем в первом или третьем. Если не действовать так, второй темп будет медленнее и тяжелее остальных.

XIX. Вольты и полувольты на галопе.

Получив лёгкий и свободный галоп, я перехожу к большим вольтам. Действительно, вначале лучше описывать большие круги, потому что на малых труднее сохранять лошадь прямой.

Редко бывает, чтобы лошадь не пыталась заносить зад — либо наружу, либо внутрь. Когда она заносит его наружу, это легче исправить.

Итак, возьмём лошадь, идущую галопом с правой ноги и поворачивающую направо. Приложив шенкеля, я переношу руки вправо и вперёд: вправо — чтобы отвести плечи от стены; вперёд — чтобы не вызвать полуостановки. Правый трензельный повод^[1] должен тянуть вправо, а левый — толкать шею, а следовательно, и плечи вправо, и вместе с тем помогать левому шенкелю удерживать зад, способствуя тем самым тому, чтобы лошадь шла прямо. Если лошадь пытается занести круп влево, оба моих шенкеля должны усилить действие, чтобы сильнее послать её вперёд, причём левый действует чуть энергичнее правого, чтобы удержать лошадь на правой ноге. Правый шенкель посылает массу вперёд и заставляет зад следовать по той же линии, что и плечи.

Причина, по которой я предпочитаю лошадь, заносящую зад наружу, вполне понятна. В этом случае она наваливается на мой левый шенкель; тогда я прибегаю к шпоре, которая служит мне двояко: во-первых, не даёт крупу уйти влево, во-вторых, заставляет животное удерживаться в галопе с правой ноги. Если же лошадь заносит зад внутрь круга, мне приходится с большей или меньшей силой действовать правым шенкелем, иногда даже шпорой, и я рискую сбить её в разнобой задом. Наконец, лошадь, у которой зад слишком внутри круга, зажата сзади. Эти неприятности случаются редко, если начинать с больших кругов. Уменьшать их нужно лишь постепенно, по мере того как лошадь выполняет работу всё легче. Добавлю, что и на малых кругах лошадь всегда нужно держать совершенно прямо.

Сразу после этого я начинаю полувольты.

Этот манежный элемент — пустяк, если довольствоваться приблизительным, но выполнить его совершенно правильно очень трудно; впрочем, я это видел редко.

Лошадь должна отойти от стены, поставленная совершенно прямо и в руке, как для вольтов. Сделав три скачка, она должна пройти оставшееся расстояние в два следа, возвращаясь к стене.

Чтобы перейти в два следа, — лошадь всё так же идёт галопом с правой ноги, — правый трензельный повод слегка тянет голову и шею вправо, а левый повод, прижатый к шее, толкает плечи слева направо; левый шенкель вызывает движение зада вправо; правый шенкель помогает посылать лошадь вперёд и держать её в руке, что важно, поскольку нужно продвигаться вперёд, одновременно смещаясь в сторону.

Подойдя к стене, которая оказывается справа от всадника, — выпрямить лошадь^[1], — остановить, поставить в руку на шагу; затем снова поднять в галоп с левой ноги и выполнить ту же работу на этой ноге.

Когда лошадь хорошо выполняет полувольты, я продолжаю их несколькими скачками галопа без смены ноги. Так, если мой полувольт начинается у стены, которая у меня слева, и лошадь идёт галопом с правой ноги, поскольку я поворачиваю направо, я продолжаю держать её в галопе, всё так же с правой ноги, и после полувольта, но поначалу лишь два-три скачка. Число этих скачков я увеличиваю только понемногу, сообразно лёгкости и свободе лошади.

Это самый простой способ научить лошадь скакать галопом с правой ноги, поворачивая налево, и наоборот.

Это упражнение необходимо, если хочешь легко получать смены ноги на галопе на любую руку.

Когда лошадь правильно проходит круг по манежу с ноги, обращённой к стене, нужно часто требовать от неё на обе руки подъёмов в галоп с правой или с левой ноги, держа её всё время вдоль стены.

XX. Смены ноги.

Как только лошадь безразлично идёт галопом с правой или с левой ноги, нужно, чтобы всадник мог по своей воле поднимать её в галоп с той или другой ноги. Нужно, кроме того, чтобы он умел переходить от одного из этих галопов к другому без остановки: это и есть смена ноги. Это не работа высшей школы, это обычная езда, нужная повседневно, и не только в манеже, но и на воле — как на прогулке, так и на охоте.

Пример: вы идёте галопом с левой ноги и хотите повернуть направо; выполнить этот поворот без опасности совершенно невозможно. Действительно, левая нога лошади, которая впереди, при повороте неизбежно пройдёт поверх правой, остановит эту ногу, зацепит её — и животное упадёт. В таком случае всадник обвиняет лошадь и говорит, что она ошиблась. Грубая ошибка действительно была допущена — но всадником^[1].

Если на галопе слева хочешь повернуть направо, сохраняя тот же аллюр, совершенно необходимо прежде перевести лошадь на правую ногу. При этих условиях движение выполняется легко и без опасности. В самом деле, голова лошади поставлена, а корпус согнут в ту сторону, куда она поворачивает. Кроме того, ступать в сторону поворота начинает нога, вынесенная вперёд^[1].

Сменам ноги нужно учить с величайшей тщательностью. Хорошая подготовка — единственный способ подвести к ним лошадь и приучить её к ним.

В книге очень трудно точно указать, в какой момент выездки лошадь готова учиться сменам ноги. Могу лишь сказать в общем, что это тот момент, когда благодаря всем описанным нами упражнениям она стала уверенной в аллюрах, гибкой, лёгкой, хорошо уравновешенной, послушной и, главное, внимательной к средствам управления.

Мы дошли до того, что лошадь уже уверенно поднимается в галоп с правой ноги на правую руку и с левой ноги на левую руку, а также не менее уверенно берёт галоп с той или другой ноги, на какой бы руке ни была.

Чтобы получить смену ноги, я поступаю так^[1]. Поднимаю лошадь в галоп с правой ноги на правую руку. Сделав на этой ноге несколько скачков, останавливаю; затем снова поднимаю в галоп с левой ноги, оставаясь на правой руке и стараясь держать лошадь как можно прямее. Повторяю это очень часто и заставляю выполнить эту работу несколько раз. Продолжаю до тех пор, пока не почувствую, что лошадь остаётся совсем лёгкой в руке, поднимается в галоп от малейшего нажима шенкелей, не торопясь и не пытаясь заносить зад с прямой линии.

Чтобы быть вполне уверенным, что лошадь не бочит, подъёмы нужно делать примерно в метре от стены. Это очень трудно^[2]; тем не менее советую этим заняться. В результате берейтор вынужден держать лошадь совершенно прямо без помощи стены и вместе с тем действовать гораздо точнее.

Не следует добиваться смен ноги вдали от стены, пока не получил их вдоль неё. Нужно также, чтобы лошадь очень легко брала галоп с той или другой ноги, как только вы, поставив её в положение, из которого она может его взять, этого требуете. Должно быть достаточно поставить её и побудить шенкелями, чтобы получить желаемый результат^[1]. Тогда я поднимаю её в галоп с правой ноги и держу на нём, пока она не успокоится, затем перевожу на шаг на одну-две минуты. Потом снова поднимаю в галоп с левой ноги и держу на нём, как в первый раз, пока она не станет лёгкой и спокойной; после чего на несколько мгновений перехожу на шаг. Затем снова поднимаю в галоп с правой ноги, и так далее. Это, таким образом, последовательные подъёмы в галоп, причём каждый раз с другой ноги. Понемногу я сокращаю время, в течение которого оставляю лошадь на шагу между двумя галопами, так что она делает уже, например, только пять шагов, потом четыре, три, два и один шаг между двумя галопами. Наконец, она начинает поочерёдно подниматься в галоп с места с другой ноги, причём галопы прерываются лишь короткой остановкой.

Итак, лошадь, поднятая в галоп с правой ноги, остановилась и тут же снова поднялась в галоп с левой ноги: она уже выполнила смену ноги, но этой смене помогла короткая остановка. Однако настоящая смена ноги делается без остановки; поэтому её и называют сменой ноги в воздухе.

На той ступени, до которой мы дошли, лошадь созрела для смены ноги. У меня есть возможность заставить её выполнить смену, ничуть её не удивив.

Я поднимаю лошадь в галоп с левой ноги, находясь на правой руке. Она, значит, идёт галопом с наружной ноги, и в этот момент меня поддерживают преобладающие левый повод и правый шенкель. Подъехав к углу манежа, я полностью меняю средства управления и ввожу в действие правый повод и левый шенкель: эта смена средств управления должна делаться с очень большой решительностью и в полной согласованности. Чтобы движение было выполнено хорошо, его нужно делать чрезвычайно быстро и без малейшего рывка. Такая быстрота и мягкость возможны, только если постоянно соблюдать предосторожность: слегка давать почувствовать действие правого повода и держать левый шенкель совсем близко, — так, чтобы оставалось лишь немного сильнее подействовать этим поводом и сильнее поддержать шенкелем. Если действие правой руки уже слегка ощущается, а левый шенкель совсем близко, то, когда вы в свою очередь дадите им перевес, не будет ни рывка, ни неожиданности.

Наконец, поскольку вы приучили лошадь подниматься с правой ноги под действием правого повода и левого шенкеля и требуете от неё этой первой смены ноги на повороте направо, то есть там, где ей легче всего её выполнить, она очень редко отказывается, даже в первый раз.

Если же всё-таки случится, что лошадь не послушается, не следует упорно посылать её резко, чтобы принудить. Этим вы заставите её занести зад вправо, а к тому же она начнёт бояться смены ноги и будет убегать, испуганная требованием, которого не понимает. Нужно остановить её, поставить в руку на шагу, затем снова поднять в галоп с левой ноги и снова потребовать смену ноги, — но для этого подождать, пока она опять успокоится.

Если лошадь пропускает несколько смен ноги, это доказывает, что подготовка недостаточна и лошадь не созрела для этого упражнения. Либо её застали врасплох средства управления, и она убежала или бросилась в сторону; либо она не поняла, чего от неё требуют. Во всех случаях нужно вернуться к подъёмам.

Повторяю: если лошадь хорошо подготовлена, это бывает крайне редко.

Всякий раз, встретив трудность, нужно возвращаться к подъёмам с правой и с левой ноги. Этими многократными подъёмами с короткой остановкой добиваются того, что смена ноги становится настолько лёгкой, что лошадь часто выполняет её сама, просто вследствие подготовки, которой её подвергают. В самом деле, когда вы останавливаете её на одной ноге, ваши средства управления уже должны слегка готовить подъём с другой.

Я никогда не требовал смены ноги, не получив её с первого раза, всякий раз, когда у меня было время хорошо подготовить лошадь. Как бы то ни было, пропустив несколько смен, лошадь в конце концов всегда выполняет одну правильно. Тогда нужно спешиться, приласкать её и отправить в конюшню.

На следующем уроке вы должны повторить то же упражнение и продолжать его, пока лошадь не будет легко менять ногу с левой на правую; затем вы меняете направление и, двигаясь на левую руку, так же делаете смену ноги с правой на левую.

Избегайте требовать смену ноги всегда в одном и том же месте, потому что лошадь, помимо вашей воли, станет стремиться менять ногу всякий раз, проходя это место. Тогда она будет менять ногу по своей воле, и вы не сможете заставить её делать это правильно, ведь ваша воля окажется подчинена её воле^[1].

Когда я легко получаю смены ноги в углах, с наружной ноги на внутреннюю, я требую их на прямой.

Смену ноги нельзя требовать на любом темпе скачка. Есть момент, когда лошади легче всего её выполнить; этот миг и нужно уловить, чтобы её потребовать.

Каждый скачок галопа состоит, как я сказал, из трёх совершенно различимых темпов, отмеченных на земле копытами лошади. Но в действительности есть и четвёртый, который, можно сказать, ничем не отмечен, потому что происходит в воздухе.

Когда лошадь идёт с правой ноги, её галоп раскладывается так: 1-й темп — левая задняя нога; 2-й темп — правая задняя и левая передняя нога; 3-й темп — правая передняя нога. Четвёртый темп, о котором я говорю, приходится на момент, когда правая передняя нога отрывается от земли, и до постановки левой задней. В этот момент, как видно, лошадь находится в воздухе между третьим темпом одного скачка и первым темпом следующего.

Итак, лучший момент для смены ноги — этот четвёртый темп, когда лошадь в воздухе, между третьим темпом одного скачка и первым темпом следующего^[1].

Чтобы получить её на четвёртом темпе, требовать её нужно на втором темпе, когда на опоре диагональ. В самом деле, в галопе справа ваша атака правой шпорой в момент, когда на опоре левая диагональ, вызывает энергичный толчок правого скакательного сустава, который сильно бросит левое плечо вперёд и заставит его обогнать правое, пока лошадь находится в воздухе.

Наконец, левый скакательный сустав тем легче пройдёт впереди правого, что он находится в воздухе в момент, когда правый делает толчок. При этих условиях после атаки на втором темпе третий темп (правая передняя нога) теряет бо́льшую часть своего значения для посыла в скачке и подчёркивается лишь настолько, насколько этого требует равновесие, потому что добавочный посыл, необходимый для смены ноги, дал правый скакательный сустав.

Теперь каждому понятно, почему это называется сменой ноги в воздухе.

Те же указания нужно соблюдать и для смены ноги в обратную сторону, то есть с левой на правую.

В этой главе мы говорили о смене ноги лишь с точки зрения обычной езды. Нам придётся вернуться к ней позже, и подробно, в связи с упражнениями высшей школы.

XXI. Прогулочная лошадь.

Я не стану описывать тип прогулочной лошади — hack, как говорят англичане: у каждого, будь то всадник или амазонка, есть, как говорится, свой образец.

Этот образец всадник выбирает по своим привычкам, темпераменту, манере ездить и, если сказать одним словом, по своим познаниям в верховой езде.

Однако есть общие качества, которые даются от рождения и которых ни разведение, ни уход, ни выездка не могут ни дать, ни заменить.

Первое, чего нужно требовать, непременное условие, — это ВЕРНОСТЬ НОГИ. Совершенно необходимо, чтобы лошадь шла всеми тремя аллюрами без ошибок, то есть не спотыкаясь. Вот почему ищут лошадь, которая смело поднимает ногу и ставит копыто ровно. Лошадь, которая волочит ногу, — стелется над землёй, как говорят, — заденет за неровность почвы, за камень и споткнётся, а это может кончиться падением.

Лошадь, которая ставит копыто на зацеп, то есть касается земли сначала зацепом, легко спотыкается. Этот недостаток встречается у лошади, которая стелется над землёй. Лошадь, которая поднимает ногу, не может ставить копыто на зацеп: она непременно ставит его на землю ровно.

Затем от прогулочной лошади нужно требовать, чтобы она была СМЕЛОЙ, то есть не беспокойной и не пугливой.

Никакая выездка не сделает верной на ногу лошадь, которая делает ошибки. Никакая выездка не сделает смелой лошадь, которая косит глазом и по любому поводу шарахается или делает повороты кругом.

Пока хороший всадник крепко держит её между поводом и шенкелями, пока он ею занимается^[1] и остаётся начеку, он не разобьёт ей колени и избежит несчастных случаев. Но стоит ему ослабить внимание — и он окажется во власти случая и будет иметь все шансы на свете привести в конюшню лошадь с изъяном.

В таких условиях прогулка перестаёт быть удовольствием и становится работой, постоянной заботой, скукой, которая скоро вызывает отвращение к верховой езде.

Итак, условимся: два первых качества прогулочной лошади — быть ВЕРНОЙ НА НОГУ и СМЕЛОЙ.

Если же сказать всё, что я думаю, есть третье качество, которое важнее этих двух, потому что оно их предполагает и одним словом выражает всё, чего можно ждать от лошади. Это высшее для всякой лошади качество — быть ГОРЯЧЕЙ, то есть энергичной, пылкой, щедрой на силы, всегда готовой идти вперёд.

Лошадь, которая не верна на ногу, сознаёт свой недостаток: она всегда будет колебаться и не решится броситься вперёд.

Лошадь, которая не смела, всегда готова сесть назад.

Ходкая лошадь уверена в своих ногах и, вся отдаваясь удовольствию идти вперёд, мало заботится о том, что происходит вокруг.

Какова бы ни была порода, каково бы ни было сложение, с лошадью — как с человеком: её ценность определяет дух.

Лошадь делают энергия, сердце. Что толку в прекраснейшем паровозе без пара, который мчит его по рельсам?

Над всеми теориями стоит факт, а факт состоит в том, что единственная хорошая лошадь для любой службы — и для высшей школы, и для езды вне манежа — это лошадь, которая идёт вперёд, это горячая лошадь.

Разумеется, я не имею в виду лошадь, беспорядочную в аллюрах, беспокойную или с пороками, которая сопротивляется некстати или готова понести.

Горячая лошадь — это просто та, которая только и просит идти вперёд и благодаря хорошему равновесию и природному посылу смело идёт в руку. Хорошее равновесие, природный посыл — качества, непременно присущие горячей лошади, поскольку именно они и составляют её природу: разве этим не сказано всё? Без посыла нет верховой езды — а здесь посыл уже готов. Легче, как я говорил, воспользоваться приобретённым посылом, чем создать его. Здесь лошадь даёт его вам сама. Зажатость сзади — камень преткновения всякой верховой езды; а вот лошадь, природная склонность которой как раз противоположна этому.

Наконец, движение вперёд во всех случаях, что бы ни случилось, меньше всего сдвигает всадника в седле. Если арабские лошади, как правило, легки и приятны в езде, то потому, что они горячие.

Арабская лошадь галопирует высоко, и скакательные суставы у неё всегда подведены под центр.

Так разве я не прав, говоря, что всякая лошадь, кроме горячей, годится только в оглобли?

Горячей лошади обычно боятся — и совершенно напрасно, потому что только она надёжна и не сыграет злой шутки: только она, благодаря постоянной готовности идти вперёд, честна даже в своём сопротивлении.

Флегматичная лошадь, которой обычно отдают предпочтение, может быть и не верной на ногу, и не смелой. Во всяком случае, вместо того чтобы отдаваться, она постоянно сдерживается и всегда готова сесть назад, а это в моих глазах самый тяжкий из всех недостатков. Она только и думает, как бы вернуться в конюшню^[1], и старается воспользоваться любым случаем, чтобы удовлетворить этот каприз. Если хочешь получить хоть сколько-нибудь живой аллюр, приходится пускать в ход шпоры или хлыст, а так как лёгких поощрений недостаточно, поневоле приходится прибегать к силе. Тогда флегматичная лошадь сопротивляется, и тем грубее, что, сдерживаясь всё время, она сберегла всю свою энергию, чтобы с успехом бороться с волей всадника. Разница между ними велика: горячая лошадь отдаёт все силы на пользу всаднику, флегматичная — ему во вред^[2].

Флегматичная лошадь не может проникнуться доверием к человеку, потому что в работе приходится применять средства управления энергично, — а для неё это наказание.

Горячая лошадь, которая отдаётся и тратит силы только на пользу всаднику, получает от него лишь ласку и воспринимает все оттенки средств управления. Между ними нет ни страха, ни недоверия.

Многие всадники упрекают горячую лошадь в том, что она нетерпелива и переходит на живой аллюр, как только тронешь поводья: это их вина. В самом деле, всякий раз, когда хотят перейти на живой аллюр, начинают с того, что укорачивают поводья. Лошадь быстро устанавливает связь между этими двумя действиями. Но если, вместо того чтобы приучать её трогаться, как только вы подобрали поводья, вы удерживаете её на шагу, она не приобретёт этого недостатка или избавится от него, если он уже есть. От вас зависит позволять ей прибавленный аллюр только по указанию ваших каблуков.

Говорить ли о породе? Откройте эту книгу, и с первой же строки вы найдёте этот крик души: я выезжаю только чистокровных^[1]. Скажу без обиняков: и для прогулки, и для высшей школы я ставлю чистокровных выше всех остальных. Это лошадь по преимуществу, для любой службы. Впрочем, кто привык ездить на чистокровных, на других ездить уже не может.

Лёгкость рычагов, упругость тонкой стальной пружины, которая приводит их в действие, связность и гибкость, которые разовьёт выездка, — вот, по-моему, главные качества чистокровной лошади. Послушайте её издали на любом аллюре: удары её копыт о землю едва слышны — так легко она ставит ноги. Она едва касается почвы и ступает на неё не налегая, с деликатностью, полной энергии. Сравните с ударами копыт других лошадей: как они гремят, как шумно бьют по земле — кажется, будто ноги в неё уходят, — насколько тяжелее эти аллюры.

Однако будем справедливы. Есть превосходные полукровные. Встречаются лошади без признаков породы, у которых развиваются чудесные качества. Точно так же, как некоторые чистокровные знаменитого происхождения — обыкновенные клячи^[1]. Это лишь повторение того, что я только что говорил: прежде всего от лошади нужно требовать, чтобы она была горячей. Добавлю лишь, что при равных качествах сердца и энергии чистокровной нет равных.

Поскольку у чистокровных репутация флегматичных лошадей, меня непременно спросят, как я примиряю свою любовь к чистокровным с превосходством, которое признаю за горячей лошадью. Противоречие лишь кажущееся, и, в сущности, я уже ответил на это возражение заранее. Среди чистокровных, как и во всех других породах, есть лошади горячие и лошади флегматичные. Скажу даже, что врождённая энергия чистокровной скорее сделает её щедрой на силы, если ездить на ней как следует и требовать от неё тех усилий, каких можно ждать от её сложения и природного посыла.

Дело в том, что для скачек ищут лошадь, которая растягивается и, следовательно, стелется над землёй^[1]. Лошадь, которая развивает движения в высоту, непременно исключается из скаковой конюшни. Вот тут-то я её и жду, потому что именно она даст мне те качества щедрости и пыла, которые я ценю превыше всего — как для прогулки, так и для высшей школы.

Говорят, что рысь — не дело чистокровной лошади.

Трудно было бы сказать почему. Сложение чистокровной, напротив, превосходно подходит для всех трёх аллюров. Это вопрос воспитания. Чистокровную выезжают на рыси так же хорошо, как на галопе, и я знал чистокровных, которые были чудесными рысаками.

У хорошо сложённой лошади, не страдающей никакими болезнями, выездка разовьёт все врождённые качества и даже, благодаря разумной гимнастике, отчасти заменит недостающие. Именно выездка сделает лошадь ловкой и лёгкой благодаря хорошему равновесию.

Если лошадь умеет ходить тремя аллюрами, легко поворачивать, осаживать и двигаться боком в обе стороны, её воспитания достаточно для езды вне манежа.

Прежде всего она должна спокойно стоять при посадке, так чтобы её не нужно было держать.

У лошади должен быть хороший шаг — широкий и уверенный. Рысь и галоп должны прибавляться и укорачиваться по воле всадника: это дело выездки.

На шагу лошади нужно позволить вытянуть шею и приблизить голову к горизонтали; поводья остаются готовыми действовать, но не действуют. Лошадь нужно оставлять как можно свободнее, чтобы она доверилась и прибавила шаг вволю. Особенно важно не допускать никакой трусцы.

На обычной рыси лошадь нужно оставлять как можно свободнее. Нужно, чтобы она хорошо стояла в руке — голова и шея высоко — и была лёгкой благодаря хорошему равновесию. Удары диагональных пар ног должны быть правильными и совершенно ровными: они непременно будут такими, если лошадь хорошо уравновешена.

На прибавленной рыси голова и шея должны больше приближаться к горизонтали, чтобы животное могло как можно дальше выносить ноги. Лошадь должна смело идти в руку, а всадник ограничивается лёгкой поддержкой трензелем.

Нужно различать три вида галопа: собранный галоп, размашистый галоп и карьер (fond de train).

На собранном галопе (много шенкелей и мало рук: взять и отдать) лошадь, не продвигаясь далеко вперёд, должна держать голову и шею высоко.

То, что обыкновенно называют canter, или прогулочным галопом, — это укороченный галоп, который должен был бы быть собранным, будь всадник достоин этого имени. В действительности это почти всегда галоп с зажатостью сзади, на растянутой лошади. Если вы поедете утром в Булонский лес, сколько вы увидите этих несчастных чистокровных — достойных лучшей участи, — которые идут, растянувшись во всю длину, зад всегда далеко отставлен, голова и шея опущены, одеревенев в раскачивании механического галопа. Перед вами лошадь, которая делает или, вернее, намечает движения галопа, неся человека на спине; но это неуклюжее сочетание не имеет ничего общего с верховой ездой.

На размашистом галопе лошади дают немного больше свободы; а так как её посылают на руку, ей неизбежно приходится давать немного больше опоры. Сбор, следовательно, меньше. Но энергичные шенкеля по-прежнему сильно подводят скакательные суставы под центр.

На карьере, или скаковом галопе, лошадь должна смело опираться на руку и вытягивать голову и шею. Сбора здесь уже нет вовсе, но скакательные суставы подводятся под центр не менее энергично: иначе не было бы скорости.

Нужно уметь легко и по желанию переходить от одного из этих галопов к другому.

Лошадь должна уметь галопировать с правой и с левой ноги. Смена ноги очень полезна в езде вне манежа, чтобы легко поворачивать в обе стороны. Однако она не обязательна — при условии, что перед поворотом останавливаются и снова поднимают лошадь в галоп с ноги той стороны, в которую поворачивают.

Совершенно необходимо, чтобы лошадь мгновенно уступала воздействиям шенкелей и на любом аллюре можно было по желанию отводить её зад. Когда всадник обгоняет другого или разъезжается с ним, необходимо уметь отводить зад шенкелями одновременно с передом, который ведут руки, и всё это — совместным воздействием; иначе, пока руки поведут перёд, например, вправо, зад уйдёт влево и лошадь забочит: как раз обратное тому движению, которое нужно выполнить. Всадника могут опрокинуть, или тот, кто проезжает рядом, получит удар задом.

Если лошадь хорошо слушается шенкеля, вы легко можете на всех трёх аллюрах приблизиться к одному или нескольким всадникам или удалиться от них. В группе послушание обоим шенкелям позволит вам уехать одному, а постановка — остаться одному, когда другие уезжают, если вам так угодно.

С хорошо выезженной горячей лошадью радости прогулки превыше всего^[1].

Что может быть занятнее, чем работать свою лошадь вне манежа! Сгибания, диагональные воздействия, движения в два следа, сбор, подъёмы в галоп с правой и с левой ноги — словом, все упражнения на тонкость держат внимание в напряжении и приятно разнообразят прогулку.

Кроме снега и гололёда^[1], для верховой езды погода всегда хороша.

В холод огромное удовольствие слышать, как звенят по затвердевшей земле энергичные удары копыт животного, которое бодрит и делает резвым колючий мороз.

Идёт дождь, стоит туман? Как хороша для лошади размокшая земля! Как смело она погружает в неё копыта, не заботясь о лужах и грязи, весело забрызгивая всё на своём пути!

Ветер? Какая радость чувствовать, как он хлещет вас по лицу, когда вы несётесь широким аллюром!

Вот и солнце — уйдём под деревья, чтобы насладиться прохладой и мягким, приглушённым светом.

Шаг — аллюр мечтательности. Пейзаж разворачивает перед вами свою панораму, и вы — её живая, движущаяся часть, потому что вас несёт сквозь местность в ритме непрерывного движения широкий размашистый шаг чистокровной лошади. Какой пешеход поверил бы, что шаг лошади может дать всаднику ощущение скорости? А ведь именно это удовольствие нам и уготовано.

Рысь, прогулочный галоп — это удовольствие ехать, ехать без усталости, хорошо размеренным движением, с толчком столь же отчётливым, сколь упругим, с энергией, во сто крат умноженной щедрым пылом благородного животного, которое в вашем распоряжении и отдаёт вам всё, что в нём есть. Где кончается человек? Где начинается лошадь? Уже толком не понять: всё это сливается в целое, самое слитное, самое гибкое и вместе с тем самое живое, самое сильное — всё радость жизни, всё радость действия.

А карьер — какое опьянение мчаться в пространство навстречу неведомо чему! Появляются препятствия — с каким задором их берёшь! Какая спокойная отвага поднимается в сердце!

Но кто расскажет о бесконечном наслаждении карьером чистокровной лошади? Это покачивание волны, но такое мягкое, такое утончённое, что рассекаемого вами воздуха довольно, чтобы уничтожить в вас ощущение тяжести. Это полёт, большой опьяняющий полёт, без усилия, без усталости, физическая радость, которая гасит мысль и оставляет в нас живым только безумное удовольствие овладевать пространством.

Говорю вам: чистокровная лошадь дополняет человека.

XXII. Пугливые лошади.

Лошадь обычно называют пугливой, когда вид какого-нибудь предмета или какой-нибудь шум производит на неё такое впечатление, что она останавливается, бросается в сторону, убегает или делает поворот кругом.

Любую лошадь, как и любого из нас, можно застать врасплох — более или менее сильно, смотря по степени её впечатлительности. К счастью, не все лошади пугливы.

Выездка может уменьшить впечатлительность, сильно её изменить. Со временем между всадником и лошадью устанавливается своего рода взаимное доверие. Если с лошадью не обращались грубо, если её никогда не гнали силой на испугавший её предмет, если, одним словом, присутствие всадника её успокаивает, а не тревожит, она меньше теряется и не так легко поддаётся испугу.

Поэтому я ставлю за принцип никогда не бить лошадь, на которую подействовал или которую испугал внешний предмет. Напротив, нужно предупредить или успокоить это впечатление, ободряя её лаской.

Лошадь, как мы уже говорили, не очень умна.

Она не рассуждает; у неё есть только память. Если её били, когда перед её глазами внезапно появился и испугал её какой-то предмет, она свяжет в памяти предмет и наказание, и для неё они станут, так сказать, одним целым. Когда она во второй раз окажется перед тем же предметом, она будет ждать того же наказания, страх её будет расти, и совершенно естественно она будет уходить в сторону тем живее.

Не все лошади пугливы в одинаковой степени. Некоторые лошади впечатлительнее с одной стороны, чем с другой, — то ли случайно, то ли постоянно. Поэтому обычно и говорят: такая-то лошадь пуглива справа или слева.

Заметим, что лошади со стеклянным глазом всегда пугливы.

Часто, но ошибочно, называют пугливой лошадь, которая просто слишком свежа или слишком зелена. Точнее было бы сказать, что она разыгралась, что ей нужно дать поработать мускулам, размяться; что она, иначе говоря, в положении ребёнка, которого долго держали неподвижно и который, выйдя на перемену, инстинктивно пускается скакать под любым предлогом. В этом случае и наказания, и ласки одинаково излишни; нужно дать лошади то, в чём она нуждается: хорошую разминку. Проведите её бодрым ходом три-четыре километра, и после этого она будет спокойна и послушна.

Особо нужно упомянуть некоторых лошадей, которые беспокойны от природы, без конца озабочены всем, что видят и слышат, боятся тысячи пустяков и то и дело вздрагивают и подскакивают. Ездить на них очень неприятно. Давайте им вдоволь работы, чтобы их успокоить, сбить с них пыл, и ласки, чтобы их ободрить.

Когда говоришь о пугливых лошадях, всех случаев никогда не перечислишь. Но на некоторых я всё же хочу ещё остановиться. Иные лошади боятся всего, что выше их головы, всех предметов, которые над ними возвышаются: экипажа, омнибуса, невысокого моста, ворот для проезда экипажей — всё это их пугает. Кажется, будто они боятся за свою голову. Предметы, которые ниже, напротив, оставляют их совершенно равнодушными.

Другие лошади, наоборот, пугаются только того, что на земле: тени, солнечного луча, лужи, ручья, кучи камней. Эти остаются равнодушными ко всем предметам, которые над ними возвышаются.

Есть ещё лошадь, которая боится только того, что приближается сзади, — ребёнка, собаки, лошади или экипажа, — и, так сказать, страшится только того, чего не видит.

Для всех пугливых лошадей я могу дать только один совет: успокаивать их лаской, вызывать доверие. Если вы видите перед собой предмет, которого, как вы знаете, ваша лошадь испугается, не принуждайте её силой подойти к нему прямо. Пусть она лучше отойдёт, а потом мягко, так сказать убеждением, заставьте её приблизиться к нему, не слишком настаивая. Потратьте на это несколько дней, сколько понадобится. Никогда не подводите её к пугающему предмету так близко, чтобы она ушла в сторону или сделала поворот кругом, потому что тогда вам пришлось бы прибегнуть к наказанию — не за испуг, а за поворот кругом, которого вы ни в коем случае не должны допускать. Наказывая её, вы прибавили бы к испугу перед предметом страх наказания. Одним словом, с пугливыми лошадьми — много мягкости, бездна терпения и никогда никакого насилия.

Нам остаётся наконец сказать о разряде лошадей, которых ошибочно причисляют к пугливым: у них все признаки страха, но на деле они просто с норовом.

Все лошади очень привязаны к своей конюшне, все бойчее, горячее, когда возвращаются, чем когда выходят. У тех, о ком мы говорим, кажется, одна навязчивая мысль: вернуться — и они ищут любой повод повернуть назад поворотом кругом. Вы видите, как при малейшем предмете на пути они сначала колеблются, а затем пользуются малейшим колебанием всадника, чтобы круто развернуться. Эти лошади, повторяю, не боятся; они с норовом, и всё, что я сказал о пугливых лошадях, к ним не относится. Их нужно с величайшей энергией возвращать на прежний путь и твёрдо наказывать.

Доказательство того, что они действуют только из норова, — то, что те же самые предметы, которые вызывают поворот кругом по дороге туда, оставляют их совершенно равнодушными на обратном пути.

Если в этих или в любых других условиях лошадь шарахается, с этим нужно бороться и выправлять её односторонними воздействиями. Если бросок происходит слева направо, правый трензельный повод нужно сильно перенести влево, а правый шенкель энергично прижать. Иначе говоря, против броска вправо делают два воздействия справа. Действуя левым поводом — как обычно делают по дурной привычке, — вы, напротив, помогли бы лошади отбросить вправо зад, который одного правого шенкеля не хватило бы удержать. Кроме того, если бы справа была опасность, лошадь бессознательно бросилась бы туда, потому что с головой, повёрнутой влево, она не видит, куда идёт. Правый же повод, сильно прижатый к шее, толкает её влево и помогает воздействию правого шенкеля, который не даёт заду уйти вправо.

Добавлю, что при броске слева направо всадника неизбежно сдвигает влево: именно очень твёрдой опорой на правую ногу он удержится в седле и восстановит равновесие^[1].

Заметим, что лошади, которые делают повороты кругом, почти всегда делают их в одну и ту же сторону — вправо или влево. Если вам досталась лошадь, которая прибегает к такому способу сопротивления, начните с того, что изучите её привычку, чтобы быть готовым ко всему. Держите в руке со стороны, в которую лошадь обычно поворачивает, стек длиной сорок–пятьдесят сантиметров. Я не люблю хлыст: он слишком гибок, и если ударить им, например, слева, его конец сгибается и бьёт справа или даже может попасть по глазам.

Как только лошадь поворачивает голову, чтобы сделать поворот кругом, — следовательно, прежде чем она это сделала, — дайте ей с той стороны, в которую она поворачивает, сильный удар стеком по носу. Я ни разу не встречал лошади, которая долго устояла бы против такого наказания, если оно дано энергично и точно. Когда она несколько раз его получила, достаточно одного вида стека^[1].

XXIII. Лошади, которые бьют головой.

Мало найдётся всадников, которым не пришлось испытать неудобства и даже опасность лошадей, которые бьют головой, или, как говорят в просторечии, мотают головой.

Одни сильно опускают голову и как бы берут разгон, чтобы вскинуть её с большей силой. Другие ограничиваются тем, что резко бросают голову назад, не опустив её перед этим.

В первом случае нужно застать лошадь врасплох трензельными поводьями, взятыми в правую руку, в тот самый момент, когда она начинает опускать голову. От этого рывка она живо поднимает голову; в то же мгновение нужно сильно сжать шенкеля, чтобы послать её вперёд. Мундштучные поводья отпущены, но твёрдо закреплены в левой руке, так что в тот момент, когда голова, поднятая трензелем, движется снизу вверх, лошадь, поднимая голову, натягивает мундштучные поводья и сама наносит себе удар по беззубому краю. Таким образом, её остановил трензель, когда она хотела опустить голову, чтобы взять разгон, и наказал мундштук, когда поднимающаяся голова слишком откинулась назад.

Во втором случае, когда лошадь откидывает голову назад, не взяв разгона, нужно послать её давлением шенкелей, как только она поднимает голову, и принять на мундштук так же, как описано выше.

Итак, в первом случае делают три движения: трензель, шенкеля, мундштук. Во втором случае используют только два средства управления: шенкеля и мундштук. Это, конечно, движения последовательные, но настолько близкие друг к другу, что почти сливаются в одно.

В обоих случаях, если бы действие шенкелей хоть немного не опережало действие мундштука, можно было бы вызвать свечку или, по меньшей мере, придавить зад, заставив лошадь сесть назад.

XXIV. Лошади, которые несут.

Мне всегда удавалось избегать — и для моих учеников, и для себя самого — несчастных случаев с понёсшими лошадьми. Если бы мне заметили, что в этом мне везло и ничего, кроме везения, тут нет, я ответил бы, что это не совсем так.

Конечно, когда лошадь понесла, она уже ничего не слышит и не чувствует, — и я не утверждаю, что один всадник сможет остановить её скорее другого, — но я утверждаю, что всадник многое может сделать, чтобы его лошадь не понесла.

Истинное чувство лошади как раз и состоит в том, чтобы предвидеть, что лошадь может в какой-то момент и по разным причинам обезуметь: поэтому внимательный всадник никогда не даст ей чересчур разгорячиться. Как только он почувствует, что лошадь оживляется и становится предприимчивой, он придержит её, поставит в руку, успокоит лаской и голосом.

Часто лошадь несёт потому, что, постоянно натягивая повод, ей притупили беззубые края, и они в конце концов теряют чувствительность. В этом случае, когда вы тянете за рот, это почти то же самое, что тянуть за стену: и лошадь может везти вас каким ей угодно ходом.

Чтобы сохранить рот свежим, всадник должен попеременно пользоваться трензелем и мундштуком, то есть не позволять лошади брать какую бы то ни было точку опоры на поводьях.

Одни лошади несут с высоко поднятой головой, совершенно выйдя из руки; другие уходят за повод. Первым всегда нужно стараться опустить голову мундштуком. Вторых, напротив, трензелем заставляют её поднять.

Если лошадь опускает голову так низко и так сильно сгибает шею колесом, что щёчки мундштука касаются груди, то чем сильнее вы будете тянуть мундштучные поводья, тем меньше будете действовать на рот^[1] и тем больше будете закреплять неправильное положение шеи и головы. Единственное, что остаётся сделать в этом случае, — пилить трензелем.

Есть трензель, называемый подъёмным, который благодаря игре своих блоков действует снизу вверх, а не спереди назад.

Его следует применять с лошадьми, которые уходят за повод. Советую также пользоваться им, если у лошади тяжёлая голова или короткая шея, потому что животное всегда старается заставить всадника нести эту массу. Этот совет обращён, разумеется, только к тем, кто не умеет уравновесить свою лошадь.

Часто говорят, что лошадь понесла, когда на самом деле она только тащит всадника.

Лошадь, которая понесла, — обезумевшая лошадь, которая уже не отвечает на средства управления и не поддаётся направлению.

Лошадь, которая тащит, — старый преступник: галоп действует на неё как физическое возбуждение, и она привыкла тащить своего седока всякий раз, когда ей позволяют повиснуть на поводу. Её нельзя остановить, но можно направлять. Первая идёт с опущенной головой, налитыми кровью глазами и непременно разбивается обо всё, что может преградить ей путь; вторая позаботится обойти препятствия.

Лошадь может тащить на любом аллюре. Есть лошади, которые тащат шагом: это исключение, но я таких видел. Они без передышки тянут повод, делают полусвечку, когда их хотят остановить, и, исчерпав мускульные силы всадника, тащат его. Поэтому нужно стараться никогда не давать им виснуть на поводу. Если же им удалось застать всадника врасплох и потащить его, нужно дать им простор и направить туда, где перед ними открытое пространство.

ПОВОДЬЯ В ОБЕ РУКИ — вот первое действие всадника. Пиля трензелем и попеременными воздействиями мундштука и трензеля, он может мало-помалу, расслабляя челюсть, изменить скаковое равновесие, вернуть лошадь на зад и, следовательно, овладеть ею.

Особенно остерегайтесь действовать поводьями непрерывно. Отдать и взять — всегда принцип. Шенкеля должны оставаться прижатыми. Большинство всадников в этом случае думают выиграть в силе, делая треугольник, — упираясь ногами вперёд: тогда лошадь всегда будет сильнее.

Многие лошади, бывавшие на скачках, стараются повиснуть на поводу, чтобы тащить^[1], на рыси или на галопе. Для этого они вытягивают шею и резко опускают голову. Если всадник дёргает повод, новый резкий бросок головы перетягивает его на шею, вперёд из седла. Нужно, напротив, отдать, вытянув руки, но не давая поводьям скользить, затем довольно энергично поднять шею и снова взять мундштуком и трензелем, с воздействиями шенкелей, как только шея поднята.

Когда лошадь действительно понесла, работа поводьями та же, что и у всадника, которого тащат; но трудность гораздо больше, потому что направлять лошадь почти невозможно. Если перед вами есть простор, можно всё же даже в этом случае заставить лошадь отклониться вправо или влево. Для этого нужно — поводья по-прежнему в обеих руках (с этого во всех случаях нужно начинать) — совсем бросить один повод, схватить другой обеими руками и непрерывным давлением перенести на него весь вес тела, пока не получится более или менее выраженное боковое сгибание, которое непременно отклонит лошадь от её пути.

Если всаднику, которого понесла лошадь, посчастливилось оказаться на берегу реки, он должен решительно направить её в воду.

На суше опасно всё: и встреча с препятствием, и падение на ровном месте. В воде всякая опасность исчезает. Отделываешься купанием. Единственное, чего надо избегать, — крутого берега. Большинство лошадей мгновенно останавливаются, как только вода доходит им до груди. Они успокаиваются и снова становятся совершенно послушными. Другие бьют по воде, мечутся беспорядочно, но всегда очень скоро приходят в порядок.

Мне не раз случалось, чтобы исправить лошадей, склонных нести, проделывать этот опыт вдоль пологих берегов реки. Я пускал лошадь хорошим галопом и давал ей волю. Когда она совсем завладевала поводом и я уже не мог её остановить, я сворачивал её в воду и таким образом справлялся с ней без малейшего труда.

Ни одна лошадь, которая достаточно собрана, не сможет ни тащить, ни тем более понести: шпора, подводя скакательные суставы под центр, поднимает перёд, он становится лёгким, и лошадь можно остановить.

На прогулках с учениками я часто задавал им такой вопрос: если появится понёсшая лошадь — впереди или позади вас, — что вы будете делать? Часто я задавал тот же вопрос и людям, привыкшим ездить верхом с детства. Удовлетворительный ответ я получал очень редко, а между тем такой случай всегда нужно предвидеть. Надо заметить, что человек, сидящий на понёсшей лошади, обычно подвергается меньшей опасности, чем всадники, которые могут оказаться у неё на пути. Очень часто понёсшая лошадь мчится, опустив голову, прямо на группу лошадей. Чтобы уклониться от неё, нужно броситься за первое попавшееся препятствие. Если вы в лесу — въезжайте в кустарник, отделаетесь несколькими царапинами. Если на дороге — укройтесь за деревом; на улице — за фонарным столбом: словом, годится всё, чтобы избежать столкновения, которое может быть ужасным. Главное — делайте это быстро.

Если же, вместо того чтобы уклониться, вы хотите прийти на помощь всаднику, которого понесла лошадь, — дело похвальное, но необычайно трудное, — нужно мчаться во весь опор в ту же сторону, что и он, стараясь держаться в нескольких метрах впереди его лошади.

При этом вы должны громко говорить и стараться внушить всаднику уверенность. Затем, чуть-чуть замедлив ход, вы, как только понёсшая лошадь поравняется с вами, стараетесь схватить её за мундштучный повод как можно ближе ко рту, а потом пытаетесь мало-помалу её остановить.

Я сказал, что перед понёсшей лошадью нужно мчаться во весь опор. Действительно, если вы скачете не так быстро, как она, толчок, который вы получите в тот момент, когда схватите поводья, резко выдернет вас из седла. Поскольку одна рука должна быть свободна, позаботьтесь о том, чтобы свои поводья хорошо держать в другой руке, — тогда вы сможете сдерживать свою лошадь и управлять ею.

Добавлю, что остановить понёсшую лошадь, оставаясь на прямой, почти невозможно. Мне, во всяком случае, это никогда не удавалось. Поэтому, как только позволяют простор и местность, нужно сначала пойти по очень большому кругу и лишь понемногу его уменьшать. Вы, разумеется, держитесь с внутренней стороны круга, чтобы вам оставалось только тянуть понёсшую лошадь в ту сторону, куда поворачиваете вы. С наружной стороны вы не смогли бы заставить её повернуть.

Очевидно, этим способом можно пользоваться, только если вы вполне уверены в своей лошади и в себе.

Мне посчастливилось остановить двух совершенно понёсших лошадей, сделав то, что я сейчас описал. Первую — в Гавре: её всадник совсем бросил поводья и вцепился обеими руками в переднюю луку седла. Вторую — в Париже, в Булонском лесу: на ней ехала девушка. В обоих случаях мне понадобилось от пятнадцати до двадцати минут, чтобы остановить лошадь. Правда, я ездил на чистокровных; следовательно, в моём распоряжении были сила и скорость. С амазонкой я принял меру предосторожности — встал от неё справа: если бы я встал с другой стороны, мне помешали бы действовать её ноги.

XXV. Прыжок.

Принято думать, что, заставляя лошадь прыгать, нужно поднять её рукой в тот момент, когда она подходит к препятствию. Но, поступая так, ограничивают её природные возможности, стесняют её и мешают ей прыгнуть смело.

Чтобы лошадь могла прыгнуть, у неё должны быть совершенно свободны голова и шея. Желая поднять её рукой, стесняют свободу головы и шеи, которая нужна ей для разбега, и в то же время переносят весь вес на зад. Что же из этого выходит? Либо у лошади чувствительный рот, и тогда, удерживаемая рукой, она останавливается перед препятствием; либо у неё жёсткий рот, и тогда она пересиливает руку. Но и в этом последнем случае она на деле может сделать лишь нечто вроде полусвечки, при которой перёд поднимается довольно высоко, а зад остаётся низко и задевает препятствие. Дело в том, что, посылая лошадь вперёд шенкелями, вы в то же время заставили руку действовать в противоположном направлении, то есть спереди назад. Перёд смог пересилить действие мундштука, но ценой усилия, которое останавливает его подъём и потому чрезвычайно утомляет лошадь.

Существует общая теория, как заставлять лошадей прыгать; но на практике очень скоро замечаешь, что у каждой лошади своя манера преодолевать препятствия.

Лучший, по-моему, способ научить лошадь прыгать — положить сначала на землю жердь и провести через неё лошадь шагом, держа её под уздцы. Берейтор идёт пешком и переходит жердь вместе с лошадью. Когда лошадь послушалась, нужно её приласкать и дать ей немного моркови, чтобы вызвать её доверие. Это дело самое большее двух-трёх занятий по десять минут. Когда лошадь вполне доверяет, её пускают на корду и повторяют ту же работу, но понемногу отходя от лошади. Затем, как только она начинает переходить жердь, когда берейтор стоит в середине манежа, жердь поднимают на тридцать-сорок сантиметров и дают лошади подходить к ней как ей угодно. Важно одно — чтобы она её перепрыгнула.

Этот способ приучать лошадей к препятствию с незапамятных времён применяется в цирках.

Лошадь, которая любит прыгать, обычно торопится; тогда её нужно успокоить и добиться, чтобы она подходила к препятствию спокойно. Если же, наоборот, она останавливается и колеблется, нужно подбодрить её голосом и показать ей шамбриер, но не бить и не пугать её на первых порах. Тем не менее надо настаивать, пока она не перейдёт жердь. В этот момент нужно внимательно заметить, как она прыгает. Лучшие прыгуны прыгают прямо, смело и без заминки; другие делают короткую остановку перед тем, как преодолеть препятствие; третьи становятся боком. Лошадям, которые прыгают смело и по своей охоте, нужно лишь не мешать, приучая их последовательно подходить к препятствию на трёх аллюрах — шагом, рысью и галопом.

Тех, кто делает короткую остановку, подходя к препятствию, нужно подгонять шамбриером, как только они к нему приближаются, и настаивать, пока они не отвыкнут останавливаться перед прыжком. Поэтому не следует давать им прыгать шагом или рысью, пока они не прыгают смело на галопе.

С лошадьми, которые прыгают боком, дело ненамного сложнее: достаточно противодействовать плечами заду. Если, например, вы идёте на левую руку и лошадь заносит зад влево, то есть внутрь, нужно потянуть корду, чтобы привести её плечи влево, и одновременно коснуться концом бича левого бедра, чтобы отодвинуть зад вправо. Если же лошадь заносит зад вправо, то есть наружу, нужно отпустить корду и в момент прыжка отвести плечи влево, грозя ей бичом перед мордой.

При всей этой работе жердь всегда должна быть очень низкой: поднимать её следует лишь понемногу, сообразно способностям, силе и лёгкости лошади.

Нужно очень заботиться о том, чтобы никогда не ставить жердь так высоко, чтобы лошади пришлось делать очень большое усилие, особенно если она молода. Со старыми лошадьми это не имело бы тех же неудобств; однако и тут надо остерегаться, чтобы не отбить у них охоту.

Когда эта работа прыжков на корде выполняется легко, нужно сесть на лошадь и провести её по той же последовательности, начиная с жерди, лежащей на земле.

Поначалу не стремятся обучить какой-то манере прыгать; напротив, стараются оставить лошади её природную манеру и изучают её.

Ведь при прыжке, как и при всяком упражнении, требующем от лошади большой энергии, всадник прежде всего должен разобраться в природных возможностях своей лошади и приспособиться к ним. Лишь позже и постепенно можно будет попытаться их исправить, если в этом есть нужда.

Я сказал, что рука не должна оказывать никакого воздействия, чтобы поднять лошадь на препятствие. Голова и шея, повторяю, должны быть совершенно свободны; но я говорю «свободны», а не «брошены», потому что лошадь должна прыгать на руке, то есть сохраняя в ней лёгкую опору^[1].

Эту лёгкую опору она берёт не в момент отталкивания; она уже имела её, подходя к препятствию, и сохраняет её. Упругость кистей и даже рук всадника позволяет сохранить опору, не увеличивая её: скорее, её надо немного уменьшить в тот момент, когда лошадь, прыгая, вытягивает голову и шею. Иначе говоря, эту опору берёт лошадь, а не всадник.

Некоторые лошади прыгают лучше, когда берут сильную опору, направляясь на препятствие, особенно на большом ходу; другим, напротив, нужно всё отдать, чтобы они взяли необходимый разбег. Тем не менее, чтобы быть вполне уверенным, что лошадь прыгнет, нужно замкнуть её, энергично поддерживать шенкелями и чувствовать её рукой; иначе она слишком легко может обнести. Само собой разумеется, впрочем, что рука должна отдать в тот миг, когда лошадь отталкивается.

Если вы отдадите слишком рано, лошадь часто колеблется или обносит; а если слишком поздно — вы мешаете прыжку или по меньшей мере стесняете его.

Итак, рука должна сделать три вещи: 1) поддерживать лошадь до момента отталкивания; 2) отдать на то короткое мгновение, за которое она преодолевает препятствие; 3) снова взять трензелем^[1], чтобы легко принять лошадь на руку в тот момент, когда она опускается на землю.

Что касается шенкелей всадника, они должны всё время поддерживать лошадь: 1) перед прыжком — чтобы послать её и побудить прыгнуть; 2) во время прыжка — чтобы сопровождать её, посылая зад так, чтобы она не задела препятствие; 3) после прыжка — чтобы поддержать зад в тот момент, когда он касается земли и в свою очередь разгружает перёд. Наконец, шенкеля, поддерживая так лошадь, сохраняют правильную посадку всадника.

В прыжке решающую роль играет уверенность всадника. Если вы подходите к препятствию, не решившись твёрдо его преодолеть, велики шансы, что вы останетесь по эту сторону.

Говорят, что лошадь улавливает настроение всадника: это не совсем точно, ибо она, разумеется, не понимает, что происходит у него в голове; но лошадь очень хорошо чувствует, что средства управления колеблются так же, как воля того, кто на ней сидит.

Рисунок XXII

Чтобы убедить лошадь, нужно прежде всего быть решительным самому. Если ум колеблется, неизбежно будут колебаться и средства управления. Если же вы твёрдо решились, вы передадите свою уверенность лошади посредством средств управления, которые в этом случае будут действовать энергично и точно.

Всадник, впервые подходящий к препятствию, воображает, что получит сильнейший толчок. Обычно он инстинктивно напрягается, чтобы его не сместило, — и именно эта напряжённость и вызывает смещение.

Для прыжка нужно, как мы сказали выше, отдать руку точно в тот момент, когда лошадь отталкивается, и сохранить всю свою мягкость и гибкость, лишь чуть сильнее прижав шенкеля. Тогда смещение посадки и толчок совсем невелики.

Мы сказали, что не все лошади прыгают одинаково. С той, что хорошо отталкивается всеми четырьмя ногами и преодолевает препятствие, оставаясь почти горизонтальной, всаднику нужно лишь держаться прямо, вертикально^[1].

Если лошадь прыгает, высоко поднимая перёд, как при полусвечке^[2], всадник должен наклониться вперёд в момент отталкивания, и тем сильнее, чем резче было движение лошади; но он сохраняет это положение, лишь пока перёд поднят в полусвечке. Как только перёд опускается на землю, всадник, напротив, должен откинуться корпусом назад, и по трём причинам: во-первых, чтобы его самого не бросило вперёд силой посыла лошади; во-вторых, чтобы разгрузить перёд, который, достигнув земли, примет удар всего накопленного веса лошади и всадника; наконец, чтобы вновь обрести посадку и иметь возможность поддержать лошадь, если она ослабеет на передние ноги.

Когда лошадь прыгает, почти задевая препятствие передними ногами и поднимая круп, как для удара задом^[1], нужно, как только перёд окажется на высоте препятствия, откинуть корпус назад, чтобы не давить на перёд. Одной силой посыла, когда препятствие будет преодолено, корпус неизбежно вернётся на место.

При всех движениях корпуса назад во время прыжка — не устану это повторять — руки должны сохранять очень большую упругость, чтобы натяжение поводьев нисколько не увеличивалось и лошадь могла прыгать свободно. Если длины поводьев не хватает, им дают скользить в пальцах и разбирают их снова, как только лошадь достигнет земли.

Рисунок XXIII

Здесь естественно сказать слово о стипль-чезах и барьерных скачках. Невежество большинства жокеев во всём, что касается аллюров лошади, невероятно. За очень немногими исключениями, они даже не знают, что лошади скачут галопом с правой или с левой ноги. Однажды я выразил своё удивление барону Фино, настоящему мастеру, и он ответил: «Жокеи ездят по наитию и не дают себе труда размышлять».

В барьерной скачке лошадь преодолевает препятствие благодаря огромному набранному посылу; чем сильнее лошадь тянет поводья, тем довольнее жокей. Во Франции стипль-чезы ведут тем же ходом, что и простую барьерную скачку, что на первый взгляд кажется опасным. Я расспрашивал об этом многих жокеев: все они отвечают, что чем быстрее ход, тем меньше для них опасности. Это кажется парадоксом, но по существу верно. Они исходят из следующего: когда лошадь, идущая умеренным ходом, спотыкается на препятствии и падает, жокей оказывается под лошадью, вернее, почти всегда лошадь падает на жокея. В этом случае падения опасны, если не смертельны. Если же такое же падение происходит, когда лошадь идёт во весь опор, жокея отбрасывает на несколько метров вперёд, и он обычно отделывается легче. В таком случае жокей сворачивается клубком, съёживается, тщательно избегает отставить руку или ногу — и благодаря этому почти всегда отделывается ушибом.

В Англии в стипль-чезах всадник, подходя к препятствию, сдерживает аллюр; так он предупреждает лошадь об усилии, которое ей предстоит сделать, и даёт ей лучше рассчитать прыжок. Поэтому там видишь, как человек и лошадь прыгают слаженно, то есть согласно.

Французская система отчаяннее и требует меньше знаний, но может помочь выиграть скачку. Английскую систему характеризует одно слово: Good horse manship, то есть хорошая скаковая езда. Но надо признать, что у французской системы больше шансов на успех, если лошадь не упадёт.

Два жокея, по-моему, составляют блестящее исключение из того, как обычно ездят в стипль-чезах, — Хэтчет и Г. Эндрюс.

Хэтчет прыгает совершенно замечательно, и я всегда слежу за ним с живым удовольствием, потому что его манера полностью подтверждает ту мысль, которую я не устану отстаивать: не существует двух верховых езд. Есть только одна, которая всегда хороша — на скаковой дорожке так же, как на прогулке, — и вне которой успех есть лишь чистая случайность или фокус.

Видеть, как Хэтчет прыгает в стипль-чезе, — истинное наслаждение для знатока. Он сидит как приклеенный к седлу, и никогда не увидишь ни малейшего просвета между седлом и его посадкой. Подходя к препятствию, он не откидывает корпус назад, зная, что толчок зада бросил бы его вперёд; он опускается глубоко в седло, округляя спину, чтобы сохранить одновременно и посадку, и гибкость. Руки у него низко, руки в локтях полусогнуты, поводья набраны ровно настолько, чтобы оставаться в постоянной связи со ртом лошади. Чувствуется, что он уступает пальцами одновременно с руками, потому что его никогда не тянет вперёд в момент, когда лошадь вытягивает голову и шею для прыжка. Итак, он сохраняет работу пальцев — то есть игру пальцами вместо рук — даже на бешеном ходу скачки; и, конечно, мало кто из спортсменов признает этот факт, хотя он несомненен. Потому он и сохраняет своё положение до, во время и после прыжка. Ни малейшего толчка, всё мягко и остаётся мягким: это совершенство.

Я часто слышу на ипподромах: если лошади суждено упасть, ничто ей не помешает. Можно и ошибиться. Разумеется, когда ошибка сделана, когда лошадь оступилась, она должна упасть; но я хочу сказать, что такая-то ошибка не случится с одним жокеем и случится с другим. Падение лошади очень часто может зависеть от того, кто на ней сидит. Вот пример, который остался у меня в памяти и который я привожу, потому что он убедителен.

В один и тот же сезон в Отёе Хэтчет на Baudres выигрывает девять скачек из одиннадцати; в двух проигранных им скачках лошадь падала. По причинам личного свойства на Baudres садится другой жокей, с очень хорошей репутацией. Из семи скачек лошадь падает четыре раза и проигрывает все четыре скачки, в которых падала. Хэтчет снова садится на Baudres и выигрывает десять скачек подряд без падений. Итог: Baudres упал четыре раза из семи с хорошим жокеем; с другим жокеем, которого я считаю совершенно исключительным, он упал лишь дважды из двадцати одной. Примечательно — и это, быть может, поможет читателю запомнить приводимые мною факты, — что все эти падения случились на «реке» перед трибунами^[1].

Хэтчет очень по-своему проходил последний поворот на том же ипподроме в Отёе. Известно, что этот последний поворот, расположенный слева от трибун, очень крутой. Хэтчет брал его очень коротко, заметно сбавляя ход; остальные сохраняли полный ход и потому были вынуждены расширять поворот: кажется, пустяк, а между тем это очень важно. Хэтчет, поворачивая очень коротко, не терял расстояния, хотя и сбавлял ход, поскольку ему нужно было пройти меньше. Остальным, вынужденным проходить поворот очень широко, сохраняя полный ход, приходилось пройти больше; и после поворота все оказывались почти на одной линии, но в совершенно разных условиях, значение которых было почти решающим, ведь дело шло к концу дистанции, и лошади уже прошли три-четыре тысячи метров. Хэтчет на повороте — как ни коротка была передышка — дал своей лошади перевести дух; и, выйдя на прямую, мог потребовать от неё последнего, предельного усилия. Остальные всё время шли на пределе своего хода; поэтому требовать большего они не могли.

Не надо забывать, что в таких случаях лошади выигрывают скачку не ногами, а лёгкими, то есть выносливостью.

Я назвал только что Г. Эндрюса; не могу отказать себе в удовольствии упомянуть в заключение особые качества, которые ставят его совершенно вне сравнения. Кто не видел, как Г. Эндрюс борется на финише, не может себе представить, какую огромную энергию он при этом развивает. Я видел, как он, потеряв хлыст, схватил свой картуз, чтобы подгонять им лошадь; потом, потеряв картуз, действовал правой рукой и кистью с неслыханной силой и упорством. Не будет преувеличением сказать, что, подходя к финишному столбу, он передаёт лошади прилив энергии и посылает её вперёд совершенно особым, ему одному свойственным образом, ни на миг не ослабевая.

XXVI. Гладкие скачки.

Мне уже случалось говорить, что во всех упражнениях всадник — будь то берейтор или жокей — должен точно чувствовать, чего он может требовать от своей лошади. Принято думать, что в гладких скачках это не так, и это ошибка: там, как и везде, ничто невозможно вне этого непреложного правила, и успеха добиваются те, кто ему следует.

В гладкой скачке, когда все лошади почти одинаково резвы и выносливы — то есть когда в заезде нет исключительной лошади, — несомненно, больше всего шансов у той, что сможет вести скачку удобным ей ходом: следовательно, успех будет зависеть от жокея, который точно чувствует возможности своей лошади. Он даст ей именно ту опору, которая ей подходит, и поведёт её тем ходом, к которому её приучили в конце тренинга. Он будет держать её на этом ходу всю скачку и прибережёт предельную резвость для финиша.

Лошадь, которую не загнали во время скачки, легко сможет, подходя к финишному столбу, сделать тот последний рывок (rush), от которого почти всегда зависит успех.

Помню, как несколько лет назад мне очень легко удалось убедиться в этом на Archiduc, которого все помнят. Трижды подряд Archiduc выходил вперёд и вёл скачку удобным ему ходом: ни одна лошадь не смогла к нему приблизиться. Но на Дерби в Шантийи другая лошадь, Fra Diavolo, захотела выйти вперёд. Archiduc и он стали оспаривать первое место; а так как в этом случае единственный способ остаться впереди — увеличить скорость, каждый из жокеев прибавлял, и ещё до первой четверти дистанции оба были на пределе. Little Duck шёл сзади; его жокей, не обращая внимания на остальных, три четверти дистанции держал свой тренировочный ход, приберегая силы на последний момент. Затем он вдруг довёл его до предельной резвости, обошёл остальных, которые выбились из сил, и легко выиграл. Жокей Little Duck лишь применил на деле систему, которую мы указываем как непреложное правило. Одним словом, он сумел приберечь кое-что про запас, то есть остаток энергии и силы к финишному столбу.

Самое трудное для жокея, который ведёт скачку, — оценить скорость хода и держаться точно той скорости, которая соответствует возможностям лошади^[1]. Если он превысит эту скорость, он запалит лошадь и лишится возможности потребовать от неё последнего рывка. Если он останется ниже её, значит, он неизбежно тянет поводья спереди назад и, следовательно, утомляет поясницу и скакательные суставы: а ведь именно поясница и скакательные суставы выигрывают скачку в последний момент.

Впрочем, посмотрите, что делают лучшие жокеи: они выигрывают в самый последний момент, как можно ближе к столбу. Именно совершенная оценка скорости позволяет им судить, что соперники не смогут выдержать взятый одновременно с ними ход, и даёт им почувствовать, что сами они ещё могут прибавить.

Я видел, как Уоттс в Шантийи на Louis d'Or очень ловко и очень удачно применил этот принцип. Это была скачка тяжёлого веса: все несли по восемьдесят килограммов. Фавориткой была Atalante, и она, несомненно, была лучше сложена для того, чтобы нести вес.

Уоттс пустил Louis d'Or его ходом, не торопясь догонять остальных: дистанция была три тысячи метров. Вначале он отставал на двести метров и, несмотря на это отставание, не прибавил скорости. Как обычно, остальные, взяв сначала слишком быстро, неизбежно сбавили: он же, сохраняя тот же аллюр и возможность его прибавить, обошёл фаворитку за несколько метров до столба. Можно без колебаний сказать, что эту скачку ему выиграло умение судить о ходе.

Ф. Арчер, выиграв Большой парижский приз на Paradox, показал нам великолепнейшее зрелище. Тонкостью езды, хладнокровием, мастерством он ни на миг не изменил себе. Сначала он держался позади основной группы; потом, к концу скачки, пристроился рядом с Reluisant, который выиграл Дерби в Шантийи и был его единственным опасным соперником. Он неотступно держался рядом с ним. Увидев, что Reluisant уже отдал всё, что мог, он не стал обходить его, желая хорошо оценить, что тот ещё может дать; и лишь у самого столба выиграл на шею. Но одна эта победа показывает лишь часть заслуг Арчера. Что было в нём восхитительно, что делало его истинным мастером, — это посадка, которую он принимал и сохранял всю скачку. Он сидел глубоко в седле, с хорошо опущенными ногами, на длинных стременах. Когда он временами привставал на стременах, его посадка ещё касалась седла.

В нём не было ничего от той странной, чтобы не сказать смешной, посадки, которую принимают многие жокеи и которую некоторые доводят до того, что между ними и седлом можно было бы поместить шляпу^[1]. Арчер всегда сидел как берейтор, и его лошадь была хорошо заключена между руками и шенкелями.

Его упрекали в том, что на коротких дистанциях он «крадёт» старт, то есть стартует раньше других. Это было совершенно несправедливо. В момент, когда стартёр опускает флаг, большинство жокеев довольствуются тем, что отдают руку, и лошади трогаются более или менее энергично, как могут или как хотят. Арчер ничего не оставлял случаю, он владел лошадью как настоящий берейтор, каким он и был. Всегда держа шенкеля плотно прижатыми, по сигналу он застигал лошадь врасплох энергичным воздействием шенкелей и мгновенно, гораздо раньше других, ставил её на ноги. Он уже шёл хорошим ходом, когда его соперники ещё только брали со старта.

Из этих примеров видно, что все виды верховой езды схожи, что наука всадника так же необходима жокею, как и всякому другому. Её можно выразить в трёх словах: рассудок, руки, шенкеля.

XXVII. Охотничья лошадь.

Должна ли охотничья лошадь быть особой породы? Нет; но я считаю, что её надо выбирать среди лучших лошадей. Совет, который я могу дать тому, кто хочет подобрать себе лошадь для охоты, — выбрать лошадь, родившуюся, выросшую и подготовленную в той местности, где ей предстоит охотиться. С лошадьми дело обстоит так же, как с людьми: у них есть природные способности, соответствующие климату и рельефу их края. Пересадите их в другое место — они теряют эти исконные качества, не приобретая качеств животных, родившихся в этой местности.

Возьмём, например, маленькую пиренейскую лошадку, обладающую удивительными качествами. На родине она ловка, гибка, безупречно надёжна и к тому же чрезвычайно неприхотлива. В По и во всей округе из неё получается превосходная и очень приятная охотничья лошадь. Увезите её в Рим или в Вандею — она быстро утратит часть своих качеств. То же самое относится ко всем лошадям других пород. Итак, для охоты берите местную лошадь. Я знаю только одну лошадь, которая хороша во всех странах и сохраняет свои качества, какой бы ни была охота, на которой её используют. Это английская лошадь, называемая хантер. Она соединяет в себе почти все желательные качества. Она очень близка к чистой крови; однако её сложение вовсе не то, которое ищут у чистокровной, предназначенной для скачек. Ту делают высокой и длинной; хантер ниже на ногах: в нём ценят прежде всего качества поясницы и скакательных суставов^[1].

Его выездку начинают позже, чем выездку чистокровной. Его берут примерно в три с половиной года и тратят год или полтора на то, чтобы его подготовить^[2].

Чтобы судить о нём, оценить его способности, смотрят прежде всего на то, как он прыгает, на его аллюр и особую манеру в зависимости от характера препятствия. Если это изгородь, он должен брать её спокойно, поскольку ему нужно небольшое усилие, чтобы её преодолеть. Если препятствие высокое и неподвижное, он должен, так сказать, сжаться, собраться, сосредоточив силы для большого усилия, и тем не менее подойти к препятствию совершенно прямо, без поспешности и спешки. Если, наконец, ему предстоит перепрыгнуть довольно широкую канаву с водой, его аллюр должен быть совсем иным. Голова и шея, которые не должны стесняться рукой, вытягиваются; лошадь вытягивается, ищет на руке лёгкую, но вполне определённую опору и бросается карьером, бодро, почти радостно, как будто прыгать ей в удовольствие.

У этой лошади лишь один недостаток: она стоит очень дорого. За хорошего хантера обычно платят от семи до восьми тысяч франков; если у него исключительные качества, его цена доходит до двенадцати-пятнадцати тысяч франков. Это единственная лошадь, повторяю, которая способна охотиться везде.

Во всех странах, кроме Англии, принято считать, что охотничья лошадь заранее обречена и её придётся часто менять из-за несчастных случаев, которым она подвергается, а потому платить за неё следует дёшево, то есть что на охоте можно пользоваться лошадьми сравнительно невысокой цены. Но нет среди моих читателей ни одного, кто не знал бы по опыту, что, покупая лошадь, далеко не уверен, что получит её за свои деньги. Так вот, я считаю большой ошибкой экономить на цене лошади, предназначенной для охоты. Англичанин, человек очень практичный и знающий цену деньгам, охотно экономит на своих упряжных лошадях; но перед ценой лошади для охоты, которой он доверяет жизнь и надёжность которой — единственная его гарантия, он не останавливается, считая, что для собственной безопасности ничего не жалко.

Часто приходится слышать: «Г-ну X. везёт, ему удаются все лошади; г-ну Y. не везёт, ему никак не попадается хорошая лошадь». Так вот, будьте уверены, что удача играет в этом не столь большую роль. Если у г-на X. часто бывают хорошие лошади, то, может быть, потому, что он правильно ими пользуется, потому что умеет оценить их возможности и расходовать их с мерой, что не исключает энергии, — наоборот. Если же у г-на Y. всегда только плохие лошади, несмотря на все жертвы, на которые он может идти, то, может быть, потому, что он недостаточно хороший всадник, что у него нет чувства лошади, что он не знает, чего можно требовать от лошади и как это требовать.

Тем, кто готов прислушаться к моим скромным советам, я без колебаний советую искать для охоты лучшую и самую надёжную лошадь.

Англичане говорят: Hacking is art^[1], hunting is pluck (хорошо ездить на прогулочной лошади — это искусство; охотиться — это неустрашимость). Эта пословица, на мой взгляд, не вполне точна. Конечно, на охоте нужно больше смелости, чем на прогулке, потому что ход гораздо быстрее, а препятствия неожиданны. Но всё же смелость не заменяет того, что англичане называют art, то есть науки верховой езды. Скажу больше: эта наука на охоте нужнее, чем на прогулке, ведь опасностей там больше и они серьёзнее.

Чтобы охотиться, так же как чтобы гулять или скакать, нужно уметь ездить верхом.

XXVIII. Строевая лошадь^[2].

Я поставил себе целью рассмотреть в этой книге все виды верховой езды. До сих пор я говорил только о верховой езде ради удовольствия, о спорте и о выездке, которой следует подвергать предназначенную для этого лошадь.

Но верховая лошадь предназначена не только для спорта, и верховая езда — не только дело роскоши. В наше время лошадь — существенная часть военной силы страны; лошадь — это орудие, оружие войны, которое нужно уметь выбрать, подготовить и которым нужно уметь владеть.

Последние войны доказали, что кавалерии суждено играть решающую роль. Везде стремятся сделать её многочисленнее и сильнее. Совсем недавно брошюры, газетные и журнальные статьи показали, какое внимание приковано к этому предмету.

Да будет мне позволено — или по крайней мере прощено — сказать несколько слов о боевой лошади^[1].

Основа кавалерии — строевая лошадь, лошадь солдата, которая должна обладать особыми качествами, главные из которых — крепость и выносливость. С ней речь не идёт ни о тонкости, ни об искусных воздействиях, ни об особых аллюрах. Нужно, чтобы она несла своего седока, несла надёжно, долго, и чтобы крепость сложения позволяла ей выдерживать усталость и все тяготы похода.

Нужно ещё, чтобы она стоила не слишком дорого, потому что деньги, несмотря на все успехи и все новшества, остаются главным нервом войны.

Лошадь стоит не только ту сумму, за которую владелец её уступил. К этому первому вложению нужно прибавить всё, во что она обошлась с покупки до того дня, когда она действительно годна к службе. Лошадь, купленная за тысячу франков, которую нужно содержать, ухаживать за ней и кормить её в депо в течение года, прежде чем отправить в полк, на самом деле стоит две тысячи франков в тот день, когда она становится в строй.

Я не притязаю на то, чтобы касаться здесь финансовых или военных вопросов, которые совершенно вне моей компетенции. Я рассуждаю просто как конник. Я говорю, что, когда речь идёт о строевой лошади, нужно одновременно учитывать необходимые качества лошади и её себестоимость. Если бы я занимался только качествами, оставив в стороне денежный вопрос, моя теория могла бы показаться пустой. А у меня единственное, но очень твёрдое стремление — излагать только практические факты и советовать только осуществимое.

Всем известно, как набирают лошадей для армии. Ремонтные комиссии выезжают в различные центры коневодства, осматривают лошадей от трёх до четырёх лет и делают закупки. Эти объезды, разумеется, известны заранее. За четырёхлетками торговцы из всех стран, особенно из-за границы, стараются опередить ремонт и купить всё самое лучшее, что им нетрудно, ведь они предлагают более высокую цену. Ремонт выбирает лучших из того, что осталось.

Этих лошадей, которые по возрасту считаются негодными ни к какой службе, направляют в депо, где их содержат до пятилетнего возраста. Иногда их отдают на содержание за плату земледельцам.

Я оставляю в стороне все подробности, чтобы перейти к главному, а главное вот в чём: в каком бы возрасте лошадь ни купили, считается, что до пяти лет от неё ничего нельзя требовать. Только с пяти лет^[1] её начинают упражнять, приучать к регулярной, более или менее разумной работе — словом, выезжать.

Это традиция, это принцип.

И вот, рискуя задеть все устоявшиеся представления, я говорю: традиция ошибочна, принцип неверен, система плоха.

Ждать до пяти лет, чтобы упражнять лошадь, выезжать её и готовить к военной службе, — значит терять драгоценное время. Значит копить расходы, которые по меньшей мере удваивают её первоначальную цену, и губить её природные качества, которые хиреют, оттого что ей вовремя не дали достаточного корма и необходимого движения.

В три с половиной года хорошо сложенная лошадь^[2], которую достаточно кормили и упражняли, уже настолько развита и сильна, что может выдержать постепенно нарастающую работу, которая предшествует выездке и облегчает её. В четыре года её можно как следует выездить, и она годна для службы в части. После нескольких месяцев такой службы она втянута в работу и обладает крепостью и выносливостью — главными качествами боевой лошади.

Если порвать с рутиной, если ввести достаточное кормление и разумную выездку, мы получим строевую лошадь, которая в четыре с половиной года будет в целом стоить столько же, а то и больше, чем нынешняя шестилетняя^[1].

Откуда же взялось глубоко укоренившееся мнение, будто до пяти лет лошадь нельзя использовать в армии? Отчего столько выдающихся людей, занимавшихся ремонтом, приняли и узаконили этот принцип? Думаю, просто заметили, что пятилетние лошади в том виде, в каком их получают, ещё очень слабы и не вполне развиты. Отсюда и вывели, что раньше их использовать невозможно. Остановились на факте, не доискиваясь его причин.

А между тем давно доказано, и это постоянно подтверждается, что лошадь, которую достаточно кормили и упражняли, уже в три года способна на самые большие усилия и выдерживает самые быстрые аллюры^[2].

Возьмём для примера нормандских полукровных лошадей. Они слывут самыми позднеспелыми из всех, что производит Франция, и принято считать, что готовы и обладают всеми своими качествами они лишь к шести годам.

Нормандия производит полукровных лошадей в изобилии.

Жеребята у заводчика сами собой распределяются сначала по происхождению, но затем и прежде всего по формам и по тому, что от них можно ожидать.

На деле складываются три основные, чётко различающиеся категории молодняка:

1° рысаки, предназначенные для ипподромов;

2° лошади класса люкс^[1] и рыночные лошади;

3° ремонтные лошади.

Рысаков в два года, самое позднее в два с половиной, постепенно начинают упражнять и тренировать. В три года они, как правило, уже достигли полного роста. Они в хорошей форме, в полной силе, и они бегут. Лучшие призы на рыси, самые значительные и по дистанции, и по сумме, разыгрываются для трёхлеток. Средняя дистанция в четыре тысячи метров сейчас проходится рысью почти за шесть с половиной минут. Нередко дистанция составляет шесть тысяч метров. Рысак, который её проходит, должен обладать и резвостью, и выносливостью. За время тренинга и на бегу он совершает максимум усилий, каких только можно требовать от лошади^[2].

Лошадь класса люкс, предназначенная для торговца, который может хорошо заплатить, в три года ещё почти жеребёнок. Рост у неё неполный, формы тонкие и едва сложившиеся. Она рыхлая, и её надо оберегать от всякого усилия. Лишь к четырём или четырём с половиной годам она приближается к своему росту, выглядит мускулистой и способна к умеренной работе. Как раз тогда её и находят у торговца — упитанную, лоснящуюся и готовую... для любителя, который не спешит и не взыскателен. То же можно сказать и о рыночной лошади, которая отличается от предыдущей лишь меньшей ценой.

Ремонтная лошадь в три года совершенно ничего не стоит. Когда её от трёх до четырёх лет представляют закупочной комиссии, она обычно откормлена. Несколько дач овса в последний момент, кнут и имбирь придают ей видимость бодрости. На деле у неё нет ни мускулов, ни хода, ни выносливости. Предоставленная самой себе, она оседает и валится на перёд. Она не готова ни к какой службе.

Итак, вот лошади почти одного происхождения, из одного и того же завода: одни в три года вполне сложились и выдерживают тренинг и скачки, то есть самую тяжёлую работу. Другие в четыре с половиной года едва готовы к очень умеренной работе. Последние же в четыре с половиной года не годятся ни для какой службы. За ними надо ухаживать, дать им набраться сил, нарастить недостающие мускулы.

Откуда эта разница? Может быть, природа у одних проявляется раньше, чем у других, хотя все они одного происхождения и выращены одинаково? Может быть, лошадь созревает позже, если формы у неё менее изящны и аллюры менее резвы? Ничуть. Эта огромная разница происходит исключительно от того, как кормят и воспитывают лошадей разных категорий. Если бы ко всем применяли одни и те же приёмы, у всех нашлись бы та же скороспелость, то же развитие, та же сила. Формы, аллюры, способности различались бы от лошади к лошади, но все были бы доведены до общего уровня; у всех к трём годам была бы выносливость, необходимая для службы, какой бы она ни была.

Доказательство тому — полукровный рысак, которого тренируют и пускают на бега в три года. Нагрузка, которой его подвергают, предельна и несравнима с работой, которой требуют от лошади класса люкс или от строевой лошади. Он переносит её так хорошо, что служит столько же, если не дольше, чем любая другая лошадь, без изъянов и без преждевременного износа.

Но его с самого раннего возраста основательно кормят и рано, методично упражняют. Словом, его выращивают как чистокровного.

Не все чистокровные становятся скаковыми лошадьми, но все поначалу выращиваются в расчёте на скачки. С самого рождения они получают уход и корм, соответствующие усилиям, которые им предстоит совершать. С первых же дней они понемногу жуют овёс. В шесть-восемь месяцев их дача составляет уже шесть литров в день. В полтора года их ставят в конюшню, обильно кормят и начинают тренировать. В два года они уже участвуют в особых скачках.

Так же поступают и с полукровными, предназначенными для рысистых бегов, только чуть медленнее, поскольку бегут они лишь в три года. И тем и другим природе помогают кормлением, ей содействуют, развивая организм постепенными и постоянными упражнениями.

Правда же в том, что с остальными лошадьми заводчик не только не содействует природе, но идёт ей наперекор, сковывает её недостаточным кормлением. Лошадь растёт быстро; её костяк, мускулатура, масса значительны. Чтобы этот мощный организм рос так быстро, чтобы молодая лошадь росла, не впадая в малокровие, а, напротив, набирая нужную силу, корм её должен быть богатым, а разумная работа мышц должна поддерживать и ускорять развитие. Ведь, за исключением тех, что предназначены для скачек и конных заводов, жеребят и молодых лошадей не кормят и не упражняют.

Их растят на траве и в покое, то есть как можно дешевле, потому что коневодство — это промысел.

На таком водянистом, малопитательном корме, без движения, лошадь отстаёт во всех отношениях. Она медленнее растёт, кости её поздно крепнут, мускулы совсем не рельефны. Больше того, с возрастом она не набирает силы, а всё больше слабеет и истощается. В три года она лишь отстаёт в развитии; в четыре и особенно в пять лет она глубоко малокровна — это, можно сказать, больная, которую надо поправлять, восстанавливать. Режимом, который является или должен бы являться настоящим лечением, надо исправить, восполнить этот истощённый организм. Я убеждён, что удаётся это лишь отчасти и что лошадь, поправленная так поздно, никогда не станет такой хорошей, какой стала бы при ином способе выращивания. И чем дольше ждут, чтобы восстановить молодую лошадь, посадить её на овёс, как говорят, тем лечение дольше и тем менее надёжен его исход. Трёхлетке чаще всего хватает нескольких месяцев. Четырёхлетке, а тем более пятилетке, нужен год и больше. И этот бесспорный факт объясняется слишком просто: животное дольше страдало, малокровие сильнее, а общее истощение стало, так сказать, органическим.

Именно этому истощению, этому малокровию надо приписать многочисленные случаи падежа среди молодых лошадей. Слабость, которая происходит от недостаточного кормления в период роста, недостаток жизненных сил лишают их всякой сопротивляемости малейшей болезни или малейшей случайности. От той же причины происходят и многочисленные недуги, мыт и прочие, и бесконечные хромоты без видимой причины, которые приписывают молодому возрасту. Молодая лошадь, если её растили в хороших условиях, сильна и здорова. Слаба и болезненна она лишь потому, что недостаток корма и движения довёл её до лимфатизма, до малокровия.

Нормандские лошади обычно лимфатичны, рыхлы, позднеспелы. Дело в том, что Нормандия производит меньше овса, чем другие коневодческие края, и молодые лошади, за исключением рысаков, его не едят.

Порода от этого страдает и быстро вырождалась бы, если бы производителей не выбирали из рысаков, которые, выращенные и постоянно содержащиеся в хорошем состоянии, весьма удачно исправляют, хотя бы отчасти, лимфатизм матки, которая-то в первые годы жизни как раз страдала.

Пусть не говорят, что рысаки — исключения, что к трём годам они достигают великолепного развития и силы лишь потому, что это исключительные лошади. Нет, рысаки вовсе не исключительные лошади. Помимо самых блестящих, о которых только и говорят, есть множество рысаков, которые бегут в мелких местных бегах, а вне ипподрома отлично служат. Часто в них нет ничего примечательного, кроме хода. Ничто в их облике, в их формах не привлекает внимания. По природе они не скороспелее других: это уход, кормление, воспитание ускорили их развитие, тогда как других задержали.

В три с половиной года лошадь наших краёв может уже почти достичь полного роста и силы и быть готовой к выездке. Если это не так, значит, она страдала, и степень её развития прямо зависит от того, насколько разумно её кормили и упражняли.

Прежде среди берейторов было правилом, что, прежде чем выезжать лошадь в высшей школе, надо дождаться, чтобы ей исполнилось хотя бы семь лет.

Долгие годы я думал и поступал как все: для школьных лошадей я брал животных семи-восьми лет. Постепенно меня поразило то, что я видел на скачках. В Эпсоме, в Шантийи, в Отёе, в Лоншане самые длинные и самые тяжёлые испытания предназначались для трёхлеток^[1]. Я заметил, что, выезжая школьную лошадь, не требую от неё и десятой доли тех усилий, каких требуют тренинг и скачки. Исходя из правила «кто может больше, тот может и меньше», я пришёл к выводу, что лошадь, которая в три года выдерживает такие усилия, точно так же и даже гораздо легче выдержит школьную выездку.

Сегодня это рассуждение кажется мне совсем простым, но, как бы просто оно ни было и тогда, я делал его лишь с крайней робостью — так велика сила устоявшихся представлений. Всякий раз, когда я излагал его конникам, тогдашним авторитетам, меня выслушивали, пожимая плечами, и называли сумасшедшим. С тех пор я узнал, что всякую попытку нововведения скорее всего встретят именно так.

Всё же я решился на опыт, не без больших опасений, и взял четырёхлетнюю лошадь, хорошо ухоженную и хорошо откормленную. Я нашёл в ней столько же силы и гораздо больше гибкости, чем в других моих учениках семи лет.

Ободрённый удачей, я попробовал трёхлетку — с тем же успехом. С тех пор я выездил в высшей школе десятка два чистокровных этого возраста и всегда получал лучшие результаты, чем с лошадьми постарше.

Наконец, я пошёл в опыте дальше, чтобы понять, какую сумму усилий можно без вреда требовать от совсем молодой лошади.

Я выездил в два года Viscope, чистокровную кобылу от Vermouth и Vinaigrette^[1]. В три года её воспитание было закончено — как прогулочной лошади, лошади для препятствий и школьной; она получила медаль на конном состязании. Сейчас ей семь лет; она совершенно здорова, ноги у неё чистые, и, когда я её отдал, у неё не было ни малейшего налива.

Я мог бы привести много других примеров. Я хотел лишь объяснить, как опыт привёл меня к безусловному убеждению: взять лошадь в три с половиной года, чтобы выездить её и подготовить к любой службе, — значит начать в том возрасте, когда все правильно выращенные и накормленные лошади могут выдерживать работу. Больше того, значит взять её в том возрасте, когда постепенно нарастающая мышечная работа ей необходима. Такая работа не только не вызывает изъянов или преждевременного износа, но укрепляет ноги и весь организм и быстро даёт животному полностью овладеть всеми своими силами.

В три с половиной года лошадь гибче и легче поддаётся воспитанию, чем в пять. Она ещё не успела приобрести пороков характера, которые находят у неё позже и которые почти всегда — следствие неловкости и грубости людей, с ней обращавшихся. У неё ещё не закоренела дурная привычка, которую приобретают все лошади, предоставленные самим себе, — опираться почти целиком на перёд, отчего зад отстаёт и развит слабее переда. Поэтому её легко приучить самой принимать и сохранять желательное, необходимое положение, то есть приобрести привычку опираться равномерно на все четыре ноги.

Это последнее обстоятельство имеет величайшее значение, ибо прежде всего надо добиваться хорошего равновесия — и в выездке, и во всякой езде.

Лошадь не должна быть ни на переду, ни на заду. Весь её вес, а также вес всадника должен равномерно нести и перёд, и зад. Только при этом условии она лёгкая, подвижная и надёжная; только при этом условии она сможет долго и в суровых условиях служить без вреда для себя. Когда лошадь приобрела и долго сохраняла привычку стоять и двигаться в дурном равновесии, это сказывается на её сложении: оно меняется, искажается, и исправить это почти невозможно. Если, например, — а это самый частый случай, — лошадь на переду, то зад, не получая работы и развития, остаётся вялым и волочащимся, тогда как перёд несёт чрезмерную нагрузку и переутомляется. Перегруженный, отяжелевший перёд с трудом перемещается на поворотах; малейшая ошибка, малейшая слабость могут увлечь за собой всю массу. Ноги, которые работают сверх меры, страдают и быстро изнашиваются. Нет иной причины тех преждевременных выбраковок, которые каждый год опустошают конский состав кавалерийских эскадронов и выводят из строя столько лошадей в том возрасте, когда им бы быть в полной силе.

Придать лошади хорошее равновесие — самая существенная часть выездки. Никто не станет оспаривать, что в три с половиной года лошадь легче поддаётся воспитанию, чем в пять. Уже с этой точки зрения, а она главная, брать лошадь в три с половиной года в высшей степени выгодно.

Весь вопрос в том, может ли лошадь в три с половиной года быть достаточно развитой и сильной, чтобы её выезжать и использовать: тут всякая теория, всякое рассуждение бесполезны; значение, вес имеют только факты. А факты бесспорны и неизменны. Полукровных лошадей можно выезжать и тренировать для бегов с двух с половиной лет, и они достигают великолепного развития и силы, позволяющих им бежать в три года. Работа, усилия, которых от них требуют за шесть месяцев тренинга и на бегах, в двадцать, в сто раз больше тех, каких требует очень умеренная и ограниченная выездка, подходящая строевой лошади. Поэтому есть все основания заключить — и я делаю это с полнейшим убеждением, — что ремонтную лошадь надо покупать в три года; назначая этот средний возраст, мы оставляем ещё очень большой запас и самым позднеспелым породам, и обычным приёмам выращивания, которые, будучи как можно более дешёвыми, всё равно останутся задерживающими.

Ремонтные лошади таковы, какими мы их видим сейчас в четыре с половиной и пять лет, лишь потому, что их не кормили как следует и не упражняли. Не побоюсь добавить, что в три года они стоили гораздо больше, потому что меньше времени страдали, потому что водянистый, ослабляющий корм, который они получают у заводчика, недостаточный уже в первые три года, становится совершенно губительным на четвёртом и пятом. С трёх до пяти лет на корме заводчика молодая лошадь уже не выигрывает, а теряет.

И что бы ни делали, какие бы цены или премии ни давали производителю, он не станет кормить своих лошадей от трёх до пяти лет как следует, вдоволь, потому что это ему невыгодно.

Но чего от него без труда добьются, так это того, что он будет представлять трёхлеток в хорошем состоянии. Именно потому, что заводчик занимается промыслом, он крайне заинтересован сбыть свою продукцию как можно раньше. Зная, что всякую хорошо выросшую и хорошо развитую в три года лошадь у него возьмут, он сделает всё необходимое, чтобы способствовать её развитию. На лошадь, которую он продаст в три года, — пусть даже дешевле, чем получает сейчас за четырёх-пятилетнюю, — он сможет потратиться на корм, чего не смог бы делать дольше. И он непременно на это потратится, иначе не сможет продать свою лошадь. Ведь с трёхлеткой обмануть почти не удастся. Прежде всего у неё должен быть рост, а его она достигнет, только если за ней хорошо ухаживали и хорошо её кормили.

Наконец, государство, покупая молодых лошадей, больше не столкнётся с соперничеством торговцев всех стран, потому что те не могут делать того, что будет делать оно.

Торговец ведь покупает лишь для того, чтобы перепродать сразу или в очень короткий срок. А трёхлетняя лошадь, только что от заводчика, не готова к службе, даже к службе лошади класса люкс. Её надо довольно долго — около года — откармливать овсом и выезжать.

Сейчас, когда ремонт покупает лошадь от трёх до четырёх лет, он отдаёт её на содержание земледельцу, которому к тому же выгодно кормить её посредственно, или отправляет в одно из своих депо. И там и тут лошадь попадает в условия лучше, чем у заводчика, но всё ещё недостаточные. Она поправляется не так, как следовало бы, и её ждут полтора года.

Я же считаю, что этих молодых лошадей надо начинать немедленно и с первых же дней перевести на режим, который может завершить их развитие, дать им желательные силу и послушание и через шесть месяцев сделать их готовыми к службе. Словом, с первого же дня надо начинать и откорм овсом, и выездку.

Но к этим двум делам, которые ведутся одновременно, надо приступать методично, постепенно.

Депо не должно больше быть конюшней-овчарней, как недавно определил его один генерал; оно должно стать настоящей школой выездки под строгим надзором, во главе с знающим человеком, у которого в подчинении только вполне подготовленные всадники.

Молодых лошадей не сажают на овёс, пичкая их овсом, точно так же как не выезжают, просто давая им много движения и гоняя их на аллюрах.

Лошади от трёх до четырёх лет^[1]. Она только что от заводчика, и её ставят в конюшню. Вот в каких условиях и в какой постепенности, по-моему, следует давать ей корм и работу в первые три месяца:

ПЕРВЫЙ МЕСЯЦ

1-я половина месяца. — Шесть литров овса в день^[2]. Два утром, два в полдень и два вечером. Час проводки в поводу в манеже, а лучше на открытом воздухе, если позволяет погода.

2-я половина месяца. — Семь литров овса. Два утром, два в полдень, три вечером. Та же проводка в поводу.

Пускать лошадей на корде по пять минут в день, половину времени шагом и половину самой тихой рысью.

ВТОРОЙ МЕСЯЦ

1-я половина месяца. — Восемь литров овса. Два утром, три в полдень и три вечером.

Увеличить проводку в поводу на полчаса.

Понемногу увеличивать работу на корде, пока лошадь не будет рысить по пять минут на каждую руку без остановки. Между переменами направления делать перерывы в несколько минут.

2-я половина месяца. — Девять литров овса. Три утром, три в полдень и три вечером. Те же проводки и та же работа на корде.

Обычно лошади дают три кормёжки с шести утра до шести вечера, — то есть за двенадцать часов, — а затем оставляют её на двенадцать часов без корма. Я нахожу такое распределение неудачным: утренний овёс надо давать в пять часов, а вечерний — в восемь.

ТРЕТИЙ МЕСЯЦ

1-я половина месяца. — Десять литров овса. Три литра утром, четыре в полдень, четыре вечером. Для тяжёлой кавалерии надо дойти до двенадцати литров. Эту дачу следует сохранить и дальше. Те же проводки. К концу работы на корде стараться прибавлять рысь на одну минуту в каждую сторону. Садить на лошадей всадников на попоне, с простой трензельной уздечкой, шагом, на пять минут; у людей не должно быть ни хлыста, ни шпор. Седлать лошадей в конюшне, затягивая подпруги мягко и очень слабо. Оставлять сёдла лишь на несколько минут, но постепенно увеличивать это время.

2-я половина месяца. — Те же упражнения; седлать и взнуздывать лошадей в конюшне и ставить их головой к проходу. Взнуздывать их после работы на корде и начинать прямые сгибания (сдачу челюсти). Пускать лошадей рысью на корде под седлом и взнузданными, со свободно висящими стременами. Ни в коем случае не позволять галопа на корде, пока лошадь не выезжена и не приведена в хорошее равновесие (это слишком сильно ставит её на перёд). Чтобы пускать лошадей на корде, никаких капцунгов: достаточно трензельной уздечки, а использовать можно любую лёгкую верёвку, например фуражную.

Когда на лошадей садятся всадники, несколько человек должны оставаться в резерве, чтобы взять под уздцы тех лошадей, которые не захотят идти по следу. Речь здесь вовсе не о выездке, а просто о том, чтобы укрепить лошади спину и приучить её носить человека.

После трёх месяцев режима, который я только что изложил, лошади уже достаточно посажены на овёс, чтобы выдерживать больше работы. Они развились на рыси, носят человека, дают себя седлать и взнуздывать и немного избавились от зажатости благодаря сгибаниям: они готовы к выездке, да что я говорю! их выездка уже идёт полным ходом. Ведь от строевой лошади требуют только азбуки выездки, никаких тонкостей: лучше даже, чтобы она отвечала на несколько твёрдые воздействия, потому что надо предвидеть жёсткие руки и резкие шенкеля. Если лошадь смело идёт вперёд от действия шенкелей, уверенно опираясь на трензель, если она идёт шагом, рысью или галопом с обеих ног, прыгает, поворачивает и осаживает по желанию всадника, — её выездка закончена. Здесь мы требуем только горизонтального равновесия. Конечно, надо будет добиваться и постановки, однако навязывать её не следует. Достаточно, чтобы всадник умел при необходимости вернуть голову своей лошади в то положение, от которого зависит равновесие.

Остаётся приучить лошадей не пугаться никакого предмета и никакого шума. Строевая лошадь должна быть смелой, идти и проходить по всему. Чтобы приучить её к этому, в манеже ей под ноги кладут самые разные предметы. А ко всякому шуму — барабанам, горнам, бряцанию оружия, выстрелам и т. д., и т. д. — её приучают в конюшне, во время раздачи овса.

Я считаю, что трёх месяцев достаточно, чтобы успешно завершить эту начальную и особую выездку, какова бы ни была лошадь.

После этих трёх месяцев подготовки остаётся приступить к собственно выездке.

ПЕРВЫЙ МЕСЯЦ

1-я половина месяца. — Начинать с рыси на корде, лошади под седлом и взнузданы. Давать им всё большую и большую скорость, пользуясь шамбриером, чтобы зад хорошо подводился. Несколько мгновений гнать их почти на пределе, тщательно следя за тем, чтобы не превысить их возможностей, иначе можно бросить их на перёд или расстроить им ход. Эта работа должна длиться по пять минут в каждую сторону.

Ездить на лошадях шагом четверть часа, ничего от них не требуя, чтобы приучить их спину к седлу, не набив её.

Десять минут работы в руках: прямое сгибание. Перемещение крупа вокруг переда и осаживание.

Час проводки лошадей в поводу в манеже, а лучше на свежем воздухе, если позволяет погода^[1].

2-я половина месяца. — Та же работа на корде. Начинать повороты: через манеж, вольты и перемены направления по диагонали.

Учить лошадь уступать каблуку. Поначалу довольствоваться двумя-тремя шагами в повороте.

Заканчивать работой в руках.

ВТОРОЙ МЕСЯЦ

1-я половина месяца. — Две минуты рыси на корде в каждую сторону. Садиться верхом. Продолжение прежних упражнений, чтобы их закрепить. Ставить лошадей по двое и по четыре. Приучать их расходиться во всех направлениях. Часто делать короткие остановки, чтобы приучить их спокойно стоять на месте. Выполнять тихой рысью те же движения, которым только что научили на шагу.

Увеличить число шагов в сторону в повороте. Осаживание под всадником. Работа в руках.

2-я половина месяца. — Та же работа на корде. Закрепление прежней работы. Выполнять обычной рысью повороты групповыми перестроениями по двое и по четыре, расходиться во всех направлениях. Полувольт, заканчивающийся несколькими шагами в сторону. Продолжать работу в руках, требуя^[1] прямого сгибания при высоко поставленной голове. Начинать боковые сгибания. Боковые движения, плечо внутрь^[2].

ТРЕТИЙ МЕСЯЦ

1-я половина месяца. — Та же работа на корде. Прибавлять рысь на поворотах и во всех групповых перестроениях. Как можно больше прибавлять рысь на прямой. Движения в два следа. Начинать подъёмы в галоп с правой ноги. Как только лошадь утвердится в галопе с правой ноги, требовать галопа с левой. Когда галоп станет лёгким, выполнять на этом аллюре все движения, выученные на шагу, а затем на рыси. Расширять и совершенствовать упражнения на гибкость в руках.

В конце урока учить лошадей прыгать^[1].

2-я половина месяца. — Те же упражнения. Закреплять и совершенствовать прежние. Приучать лошадей к знамени, к сабле, к пике, к огнестрельному оружию, к выстрелам, к проходу через огонь, к плаванию^[2] и т. д.

Рисунок XXIII bis

Тонущие лошадь и всадник

Фиг. 2

Всадник на лошади спасается вплавь по методу г-на Джеймса Филлиса.

Эта выездка продлится три месяца. Лошадь знает достаточно для всех кавалерийских упражнений. Остаётся закрепить всю эту работу вне манежа, на манёврах, и закалить лошадей, чтобы они могли выдерживать длинные переходы и непогоду.

Подведём итог. Лошади исполнилось три года весной. Если ремонтная комиссия закупает лошадей с апреля по сентябрь, то в депо лошадь прибывает в среднем в три с половиной года. Три месяца подготовки к выездке. Три месяца выездки. В четыре года лошадь выезжена и полностью готова к службе.

Пусть не говорят, что работа, которой её подвергали на четвёртом году, преждевременно её изнашивает. Напротив, я утверждаю, и опыт это доказывает, что работа в указанных мною условиях разовьёт её и укрепит.

Сейчас, беря строевую лошадь в пять лет, её выезжают год, и знающие люди первыми признают, что эта выездка весьма несовершенна. Дело в том, что лошадей начинают пускать в движение такими, какие они есть, прежде чем придать им равновесие, из которого возник бы посыл во всей своей правильности и полезности. Именно эту ошибку Боше справедливо ставил в вину старой школе верховой езды, которая изматывала лошадей движением как оно есть. До равновесия пытались добраться кое-как, гоня лошадей вперёд в том движении, какое они давали сами. Переворот, совершённый Боше, как раз и состоял в том, чтобы сначала обеспечить равновесие и уже в нём искать условия правильного и полезного движения. Ошибка великого берейтора была лишь в том, что он хотел усовершенствовать, утончить это равновесие, делая его неустойчивым, прежде чем требовать движения вперёд. Когда я расхожусь с ним в этом пункте, говоря, что работаю своих лошадей в посыле, я всё же, как и он, начинаю с того, что привожу лошадь в равновесие, а потом уже пускаю её в движение^[1]. Отличие моё в том, что вместо того, чтобы вызывать действия лошади в замкнутом равновесии, то есть близком к неподвижности и зажатости сзади, я с самого начала добиваюсь послушания средствам управления в равновесии, сохраняемом в посыле^[2].

Продолжая пускать лошадей рысью и галопом прежде, чем их научили распределять вес поровну на все четыре ноги, следуют отжившим традициям, которые в корне портят выездку.

Не тем, что поддерживают и гонят лошадь на быстрых аллюрах, заставят её выгодно изменить своё равновесие. Напротив, она усугубит свои недостатки, и её измотают, так ничему и не научив.

Подавляющее большинство лошадей стоит на переду, особенно когда на них начинают ездить. Гоня их на быстрых аллюрах, не приведя прежде в равновесие, добиваются лишь того, что всё больше бросают их на перёд и преждевременно портят. Голова опущена, шея на уровне холки. Они некрасивы. Всякое движение, чтобы повернуть или остановиться, даётся им с трудом. Зато они легко падают. Располагая головой и шеей как им угодно, они могут успешно сопротивляться средствам управления. Ведь для того, чтобы мундштук мог действовать со всей своей силой, шея должна быть высоко поставлена, а голова — почти отвесна.

При опущенной голове мундштук теряет бо́льшую часть своего действия на беззубый край; он действует едва ли сильнее трензеля, и лошадь уходит из-под управления руки. Признают, что очень высокий процент лошадей отказывается выходить из строя поодиночке. Что лучше доказывает незаконченность выездки? Лошадь, которая не слушается, не выезжена.

Вот к каким результатам приходят после года и больше неразумной работы!

По уставу выездка должна вестись так, чтобы молодые лошади могли встать в строй к 1 апреля В СЛУЧАЕ МОБИЛИЗАЦИИ. Это была бы выездка за три месяца. Но в мирное время эту выездку намеренно растягивают на весь год, и окончательно в строй лошадь ставят только на следующий год.

В оправдание такой практики ссылаются на то, что полки, где выездку вели слишком быстро, или, точнее, полки, ставившие лошадей в строй после первых трёх месяцев выездки, расходовали больше всего лошадей. Возможно, хотя на этот счёт у меня остаются сомнения.

Но простая правда в том, что лошади, плохо подготовленные недостаточным кормлением и движением, преждевременно изнашиваются нынешней выездкой. Тогда как разумная выездка, гораздо более быстрая, не только не утомила бы их, но развила бы и обеспечила им хорошие условия для долгой службы: я доказал это выше неопровержимыми фактами.

Что же до людей, то я утверждаю, что они гораздо легче освоили бы выездку в том виде, как я её предлагаю, чем те тяжёлые упражнения, которых от них требуют и которые часто отбивают у них охоту, потому что они не понимают их смысла.

Вместо того чтобы пробудить в них интерес к верховой езде, привить им любовь к лошади — главное качество кавалериста, — часто добиваются лишь того, что человек страдает от лошади, а лошадь от человека. Легко сказать, что выездка, какой я её требую, слишком тонка. Почему же немцы не находят её слишком тонкой, хотя тонкость, конечно, не главное их качество? Почему они работают строевую лошадь индивидуально гораздо больше, чем во Франции? Почему они начинают с того, что приводят её в равновесие? Почему они занимаются разумной выездкой, вместо того чтобы изматывать своих лошадей? Почему их лошади служат дольше? Иными словами, почему они занимаются разумной выездкой, вместо того чтобы изматывать своих лошадей? Увы! Потому что они воспользовались уроками, пришедшими к ним из Франции, тогда как на родине классической верховой езды застревают в рутине.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I. Высшая школа верховой езды.

Упражнения, которыми мы займёмся, — лишь продолжение, следствие и усовершенствование предыдущих. Они труднее и реже нужны в обиходе; их называют упражнениями, или элементами, высшей школы. Одни из них естественные, другие искусственные. Всё, что относится к галопу, например, принадлежит к естественным аллюрам. Испанский же шаг — образец искусственных аллюров.

Мне часто приходилось слышать, что работа высшей школы губит лошадей, преждевременно их изнашивает и наделяет множеством изъянов.

Говорят и повторяют: «Как может лошадь делать все усилия, которых от неё требуют в таких энергичных упражнениях, и не испортить себе постановку ног?» Ответ очень прост. Посмотрите на гимнастов: они тоже прилагают величайшие усилия, тоже развивают огромную энергию. Разве они в плохой форме? Разве их руки, ноги, плечи испорчены, повреждены? Нет, напротив, они так крепки, что выделяются среди всех; мускулы у них выпуклые и твёрдые, как сталь; наконец, здоровье у них превосходное. Ах! конечно, если бы работа, которой они заняты, была навязана им внезапно, — и я говорю как о лошадях, так и о людях, — они бы её не вынесли, они бы надорвались. Но если их подводили к ней мягко, постепенно, упражнениями нарастающей трудности, при которых требуемое усилие соответствует приросту мышечной силы, то работа — как бы энергична она ни была — становится для них сравнительно лёгкой и даже полезной^[1].

Да, конечно, многие лошади были загублены работой высшей школы; но потому, что эту работу вели плохо, потому, что не было предварительной и достаточной подготовки. У верховой езды, как и у других наук, есть свои шарлатаны и свои эмпирики. Когда лошадь выезжена по методу, все упражнения, которым её подвергают, не только не губят её, но, напротив, лишь укрепляют.

Что же до всадников, которые пренебрегают высшей школой верховой езды и отзываются о ней свысока, я ограничусь тем, что напомню им басню «Лисица и виноград».

II. Испанский шаг.

Говорят, что лошадь идёт испанским шагом^[1], когда она поднимает передние ноги одну за другой, вынося их вперёд и вытягивая.

Главное, на что нужно обращать внимание, — то, как лошадь ставит ногу на землю: если заставить её поднимать ноги легко, то заставить её правильно ставить их обратно на землю, напротив, очень трудно.

Начинать эту работу следует в руках, стоя у левого плеча лошади, на первом следу на левую руку, так чтобы стена не давала ей уйти вправо. Голову животного держат несколько высоко, отводя её вправо, чтобы перенести бо́льшую часть веса переда на правую переднюю ногу и тем самым дать левой ноге легко подняться.

Затем нужно очень легко коснуться концом хлыста левой передней ноги лошади; но довольно трудно точно указать место на ноге, которого следует касаться. Чувствительная точка у каждой лошади своя; она находится между локтем и бабкой.

Первое, что испытывает лошадь, — удивление: она ещё не понимает, чего вы от неё хотите, и потому обычно пытается от вас уйти. Однако броситься вправо она не может — мешает стена; а если она бросится влево, вы должны сразу же выпрямить её хлыстом. Она может податься назад; в этом случае нужно немедленно послать её вперёд хлыстом за подпругой. Почти всегда через некоторое время она выражает нетерпение, роя землю той ногой, которой касаются. Как только она подняла эту ногу, её нужно приласкать, чтобы показать ей, что она сделала то, чего от неё хотели. Когда это упражнение повторяют несколько дней, лошадь, чтобы её не трогали, поднимает ногу, едва завидев приближающийся хлыст. Когда она хорошо поняла и исполнила эту работу левой ногой, тому же упражнению подвергают её правую ногу, ставя лошадь на правую руку и не забывая поднять ей голову и отвести её влево.

Так как повторяющиеся касания хлыста раздражают лошадь, вначале нужно довольствоваться малейшим знаком доброй воли. Это лучший способ не отбить у животного охоту. Обычно удаётся добиться, чтобы она подняла ноги на первом же уроке; но то, как она их поднимает, далеко от удовлетворительного: она их не вытягивает и лишь делает нетерпеливые движения, роет землю и т. д. Тем не менее, как я только что сказал, поначалу нужно довольствоваться подобием усилия, которое она делает, чтобы поднять ноги; сколько ни настаивай, даже если бить её, ничего не добьёшься — только приведёшь животное в полное замешательство.

Однако постепенно нужно добиться вытягивания. Достаточным оно будет только тогда, когда ноги будут полностью вытянуты на высоте плеч и поставлены горизонтально.

По-моему, только когда достигнуты эта высота и это вытягивание, можно по-настоящему сказать, что лошадь идёт испанским шагом.

Как только она поняла, чего от неё хотят, и исполняет это правильно, то есть хорошо вытягивает ноги горизонтально, нужно научить её ставить их на землю как следует. Ноги должны опускаться на землю без малейшего сгибания колена. От этого зависит всё хорошее исполнение движения.

Чтобы добиться этого, нужно, как только нога хорошо вытянута, потянуть лошадь вперёд трензелем так, чтобы она поставила ногу далеко вперёд, а нога оставалась вытянутой, пока копыто не коснётся земли. Если бы она согнула колено, то могла бы сделать лишь маленький шаг; к тому же колени сгибались бы неодинаково, и шаги получились бы неравными.

Наконец, если позволить лошади сгибать колени, невозможно помешать ей рыть землю, а от этого шаги неизбежно станут неравными. Поэтому нужно с величайшей тщательностью требовать полного вытягивания конечности, пока копыто не вернётся на землю.

Если лошадь правильно ставит ноги на землю, держа их так вытянутыми, шаги непременно будут равными.

Как только получен хотя бы один очень правильный шаг каждой ногой, работу в руках продолжать больше не следует, хотя успехи, конечно, шли бы быстрее.

В самом деле, испанский шаг всегда гораздо изящнее, блестящее и ровнее, когда берейтор обучает ему верхом. Ведь когда вы стоите на земле, вам приходится тянуть лошадь вперёд; значит, вы не можете поставить её в руку, потому что, когда вы её тянете, вы вытягиваете ей шею. Голова оказывается в плохом положении, и лошадь выглядит неуклюже.

Вместо того чтобы тянуть лошадь вперёд, бесконечно лучше посылать её шенкелями; поэтому испанскому шагу следует обучать только верхом.

Итак, получив первые два шага в руках, садятся в седло и стараются добиться исполнения только что описанной работы.

Вот как я за это берусь:

Я держу мундштучные поводья и левый трензельный повод в левой руке; правый трензельный повод и хлыст — в правой.

Остановив лошадь, я довольно сильно натягиваю трензель, чтобы поставить голову и шею высоко. Я иду на левую руку и прошу первый шаг правой ногой. Так как стена у меня справа, я уверен, что лошадь не сможет забочить, когда я попрошу её правую ногу подняться от действия моего левого шенкеля; тогда как если бы я просил её поднять левую ногу, действие моего правого шенкеля отбросило бы круп влево.

Я отвожу руки влево и энергично поддерживаю левым шенкелем, которому позже будет помогать шпора.

Правый трензельный повод натянут сильнее левого; оба шенкеля — у подпруги, чтобы не допустить осаживания, причём левый действует гораздо сильнее. Поводья переносят почти весь вес переда на левое плечо. Теперь левый шенкель всадника должен заставить лошадь поднять правую ногу. Для этого, хорошо опустив хлыст, я наношу им лёгкие удары по правому плечу, продолжая поднимать голову правым трензельным поводом.

Не понимая, чего я от неё хочу, лошадь всегда начинает с того, что нервничает; поэтому настаивать нужно очень мягко. Однако настаивать нужно, пока она не поднимет ногу. Как только она сделала малейшее движение правой ногой, нужно прекратить и приласкать её, потом сделать круг по манежу и начать снова.

Не пройдёт и недели, как лошадь будет вытягивать обе ноги: само собой разумеется, ту же работу, в обратную сторону, я провожу и для левой ноги.

С этого момента я сочетаю действие хлыста и шенкелей и, по мере того как нужный результат даётся мне всё легче, уменьшаю воздействие хлыста и усиливаю воздействие шенкеля, пока не добьюсь послушания одному шенкелю.

Как только лошадь отвечает полным вытягиванием на атаку шенкелей, а при необходимости и шпор, я совсем перестаю пользоваться хлыстом; и тогда мне легко посылать её вперёд, на руку, что было невозможно, пока я стоял на земле.

Разберём теперь действие средств управления на протяжении всего движения:

Действие левого шенкеля и правого повода заставляет лошадь поднять правую ногу. В тот момент, когда она собирается поставить её на землю, я посылаю её вперёд обоими шенкелями; их действие даёт двойной результат: держит лошадь прямо и заставляет её поставить правую ногу, полностью вытянутую, впереди левой. Мои поводья тоже натянуты во время шага вперёд, до того момента, когда копыто встаёт на землю. Затем мой правый шенкель и левый повод заставляют подняться в свою очередь левую ногу. Так осуществляется связь одного шага с другим — связь, которую нужно выполнять очень тщательно, чтобы добиться совершенной ровности движения.

Итак, мы, как всегда, прибегаем к диагональному воздействию.

Испанский шаг делают и в осаживании. Поводья отводят лошадь назад, как только получено вытягивание ноги. Трудность в этом попятном движении — не дать заду уклониться вправо или влево всякий раз, когда другую переднюю ногу, находящуюся в воздухе, отводят назад, за ту, что стоит на земле.

Очень часто лошадь, подаваясь назад слишком живо, уходит в эту сторону и вытягивает передние ноги уже только наполовину. В этом случае нужно начать заново, каждый раз посылая её вперёд на том же темпе, и требовать полного вытягивания.

Не следует думать, что непременно добьёшься успеха, даже в точности следуя предписаниям, которые я только что изложил. Дело ума всадника — пользоваться всеми представляющимися обстоятельствами, чтобы дать лошади понять, чего от неё хотят. Это вопрос чувства лошади. К тому же, когда берейтор выезжает свою первую лошадь, он ещё не уверен в себе и поневоле вынужден действовать на ощупь. Лишь выездив трёх-четырёх лошадей, он сможет точно определить, правильно ли поступает или нарушает добрые правила.

Испанский шаг следует требовать от лошади, только когда она уже очень гибка и, главное, безупречно послушна средствам управления. Нужно ведь быть совершенно уверенным, что всегда сможешь послать её вперёд. А в этой работе вы требуете от неё терпеть шпору, почти не подаваясь вперёд.

Так как к тому же вам приходится держать руки высоко, чтобы поднять шею, вы переносите большую часть веса корпуса на зад и рискуете зажатостью сзади. В результате может случиться, что лошадь поднимет обе ноги вместо одной: это будет полусвечка — защита не страшная, потому что это движение вперёд; или свечка — она опаснее, особенно если руки при этом действуют.

Именно потому, что этих защит нужно избегать, необходимо, чтобы лошадь, прежде чем дойти до этой ступени выездки, при любых обстоятельствах прямо шла вперёд от прикосновения шпор. Если, несмотря на это, защита всё-таки случится, обе шпоры, энергично приложенные в тот самый момент, когда лошадь поднимает обе ноги, — при этом руки отдают всё, — превращают свечку в полусвечку, вызывая движение вперёд.

Впрочем, в ходе выездки то и дело приходится на время отказываться от движения, которому обучаешь, чтобы послать лошадь вперёд. Стоит хоть иногда допустить, чтобы лошадь садилась назад, и очень скоро окажешься не в силах властно послать её вперёд. Она быстро поймёт, что, садясь назад, уходит от сбора, и будет прибегать к этому каждую минуту.

Всякая работа на месте, цель которой — научить лошадь терпеть шпоры, почти не подаваясь вперёд, всегда опасна. Часто она делает лошадь норовистой, и в этом случае всегда обвиняют метод, тогда как следовало бы скорее винить то, как его применяют. К тому же берейтору, который выезжает свою первую или первых лошадей, так же трудно избежать зажатости сзади. Очень часто лошадь зажата сзади, а берейтор этого даже не замечает. Общее правило: если лошадь не поднимается на руку, она зажата сзади. Поэтому мой девиз: Вперёд, всегда вперёд и ещё раз вперёд!

Впрочем, я признаю, что никакой уступки от лошади не добиться без более или менее жаркой борьбы; но не следует забывать, что от этой борьбы зависит господство человека над животным^[1]. Если вы требуете от лошади чего-то трудного, не подготовив её к этому достаточно, борьба не только будет, но — что гораздо серьёзнее — победителем из неё выйдет лошадь. Поэтому нужно отдавать себе отчёт в том, в какой именно момент можно потребовать то или иное. Это вопрос чувства лошади.

Если вы потребуете ту или иную работу слишком рано, когда лошадь к ней плохо подготовлена, можете быть уверены, что ничего не добьётесь: без достаточной подготовки животное непременно будет сопротивляться.

Ту же работу, напротив, можно без всяких неудобств потребовать позже. Лучше постараться выездить лошадь за год, чем за полгода. Чем труднее лошадь, тем больше времени нужно посвятить её воспитанию. Потратьте полгода, если нужно, на то, чтобы хорошо уравновесить её на трёх естественных аллюрах и научить правильно осаживать, прежде чем обучать её работе высшей школы и искусственным аллюрам.

Я не придавал бы испанскому шагу никакого значения, если бы не приходилось учить ему лошадь, чтобы позже завершить её образование в высшей школе пируэтами на трёх ногах, испанской рысью и галопом на трёх ногах.

Для этого совершенно необходимо, чтобы берейтор мог получать вытягивание ног по своему желанию, и прежде всего шпорой — единственным средством держать лошадь в равновесии, посылать её на руку и в руку и заставлять держать ноги так высоко и так вытянуто, как нужно.

Есть, увы, и другой способ научить лошадь испанскому шагу; способ, спешу сказать, который я никогда не применяю, но о котором всё же вынужден говорить, потому что он в большой моде в новой школе. Так я называю поколение берейторов, которое сложилось после смерти Боше и заменило элементы высшей школы, так блестяще исполнявшиеся им, рядом причудливых кривляний, получаемых с помощью множества приспособлений, применение которых требует участия более или менее значительного числа людей.

Чтобы обучить испанскому шагу по методу новой школы, нужна целая команда берейторов: четыре человека и капрал, не меньше, а иногда и больше.

Начинают с того, что надевают путо на бабку каждой передней ноги; к каждому путу привязана верёвка, и каждую верёвку держит человек. Третий держит лошадь под уздцы и одновременно ведает хлыстом. Капрал садится на спину животного, а пятому палачу вверяют высокую миссию держать шамбриер. Посмотрим теперь, каким совместным воздействиям команда подвергнет несчастное животное.

Номер третий, у которого хлыст, бьёт по левой ноге лошади; номер первый, который держит верёвку от этой ноги, тянет за верёвку и вытягивает ногу, а капрал, сидящий на спине животного, тем временем нажимает правым шенкелем, чтобы приучить лошадь вытягивать ногу при приближении шпоры; в тот же момент номер пятый, который держит шамбриер, трогает животное по крупу, чтобы вызвать движение вперёд.

Вот и получен один шаг левой ногой. Номер второй, который держит верёвку от пута на бабке правой ноги, естественно, вступает в дело, только когда команда проделывает с правой ногой тот же манёвр, который мы только что описали для левой. И этот двойной манёвр продолжается, пока животное не привыкнет к испанскому шагу.

На жаргоне это с тем же успехом можно было бы назвать «отделать лошадь». Что до меня, я и правда тщетно ищу слово для подобной операции: это уж точно не выездка, и с верховой ездой это не имеет ничего общего.

III. Обратный пируэт на трёх ногах.

Обратный пируэт на трёх ногах, когда четвёртая нога остаётся вытянутой в воздухе на всё время поворота на переду, — движение, которому научить лошадь легче всего. Разумеется, я говорю о лошади, уже уравновешенной, поскольку речь идёт о том, чтобы соединить в одном движении повороты на переду и вытягивание ног.

Вы начинаете с того, что просите лошадь, поставленную в центре манежа и стоящую спокойно, сделать несколько шагов поворота на переду, останавливая её каждые три-четыре шага, чтобы она вытянула ногу.

Так как для обоих движений вы пользуетесь одним и тем же шенкелем, он никогда не должен отходить от подпруги, а поворот останавливает противоположный шенкель.

Пример: я хочу поворот на переду слева направо. Мой левый шенкель вызывает поворот и одновременно вытягивание правой ноги лошади. Когда лошадь сделала примерно четверть оборота, я останавливаю её, поддерживая правым шенкелем, а левый шенкель, остающийся у подпруги, даёт почувствовать шпору; одновременно лёгкое натяжение правого трензельного повода заставляет животное вытянуть правую ногу.

Часто повторяя, быстро добиваются того, что лошадь делает шаг-другой поворота, не ставя правую ногу на землю, а мало-помалу доходят и до полного пируэта. Всё это время нужно стараться достаточно сильно поддерживать противоположным шенкелем, который посылает лошадь на руку и не даёт ей сесть назад. Чтобы лошадь была правильно поставлена, голова и шея у неё должны быть высоко, с небольшим изгибом шеи вправо. Действие правого трензельного повода нужно, чтобы получить этот изгиб и помочь удерживать правую ногу в воздухе.

Теми же средствами, в обратную сторону, добиваются пируэта справа налево, с вытягиванием левой ноги.

Трудность в том, чтобы удерживать правую ногу вытянутой, а равновесие на трёх ногах было таким, чтобы лошадь могла оставаться в этом положении и перемещать зад вокруг левой передней ноги, которая служит осью и не сходит с места.

В пируэте слева направо нужно отводить руки влево, слегка натягивая правые поводья, чтобы перенести вес переда на левое плечо. В пируэте справа налево осью служит правая нога; значит, нужно отводить руки вправо и натягивать левые поводья, чтобы теперь уже правая нога несла вес переда и тем самым позволяла подняться левой.

IV. Обратные и обычные пируэты со скрещиванием ног.

Обратный пируэт со скрещиванием передних ног исполняется так же, как обратный пируэт на трёх ногах, с той разницей, что передние ноги, вместо того чтобы поочерёдно вытягиваться в воздухе, остаются на земле и скрещиваются, пока лошадь поворачивается.

В обычном пируэте со скрещиванием ног поворачивается перёд, а скрещиваются задние ноги.

Первый очень прост; второй исполнить очень трудно.

V. Осаживание без поводьев.

Этому движению научить не очень трудно; но оно не обходится без неудобств для лошади и без опасности для всадника — в том смысле, что, когда для движения назад действуют одни шенкеля и шпоры, это может привести к зажатости сзади и к свечке.

Я не советую молодым и неопытным берейторам браться за это упражнение, пока они не выездят нескольких лошадей. Только тогда они смогут здраво судить, уместно ли оно.

Его можно без опаски требовать от горячих лошадей, всегда готовых податься вперёд. Напротив, было бы ошибкой пытаться научить ему вялую или флегматичную лошадь, которую только энергичное действие шенкелей может заставить идти на руку.

Во всяком случае, ему не следует обучать ни одну лошадь, пока не уверен, что она не станет злоупотреблять им, чтобы пятиться вопреки всаднику и защищаться, — словом, не станет норовистой.

Поэтому я начинаю это упражнение, только когда лошадь мне полностью подчинена и, в частности, когда я уверен, что смогу послать её вперёд при любых обстоятельствах.

Чтобы его добиться, я начинаю с тех же приёмов, что указаны в главе «Осаживание». То есть действую шенкелями и рукой; потом постепенно уменьшаю действие руки и, наконец, совсем отказываюсь от действия поводьев, указывая лошади шенкелями — и в этом вся трудность, — что движение должен начать зад. Нужно, так сказать, чтобы лошадь тянули назад бёдра и посадка всадника и чтобы она получала посыл спереди назад.

Вначале я встречаю колебание, тем большее, что до сих пор приучал лошадь всегда идти вперёд от малейшего нажима шенкелей. Поэтому нужно сохранять полное спокойствие и не слишком настаивать: лошадь больше всего раздражается именно тогда, когда не понимает. Нужно довольствоваться двумя-тремя шагами назад и тут же заставить сделать столько же вперёд, ослабив бёдра и атаковав каблуком или шпорой. Особенно не давайте лошади пятиться быстрее, чем вам хочется.

Итак, вначале я прикладываю шенкеля и держу поводья достаточно натянутыми, чтобы вызвать осаживание. Получив попятное движение, я спешу приласкать лошадь и начинаю снова, каждый раз усиливая нажим шенкелей и уменьшая натяжение поводьев. Наконец, когда лошадь мало-помалу хорошо поняла, я бросаю их совсем.

VI. Балансе переда.

В балансе переда лошадь поочерёдно поднимает передние ноги, не вытягивая их, и как бы раскачивает перёд с одной ноги на другую, расставляя их как можно шире в момент, когда они касаются земли.

Имея в своём распоряжении ранее выученные вытягивания ног, я легко получаю из них балансе переда. Для этого нужно не слишком поднимать голову и шею и требовать лишь несильных вытягиваний, чтобы получать только полувытягивания. Добиваются их так: лошадь стоит, я заставляю её поднять правую ногу, как для вытягивания; но в тот момент, когда нога поднимается, и прежде чем она полностью вытянется, я отвожу кисти рук вправо. Весь вес переда, лежавший на левой ноге, вследствие этого внезапно переносится вправо, и лошадь естественно опускается на эту сторону, отставляя правую ногу от левой.

Получив этот первый шаг, я прошу второй левой ногой теми же приёмами. Тогда у меня есть по темпу каждой ногой по отдельности, и остаётся связать их, сближая темпы и придавая им каденцию. Более энергичное действие рук естественно увеличит расстановку ног.

Действие шенкелей всадника то же, что и при вытягивании ног, но оно должно быть одновременным с обеих сторон, чтобы не давать крупу раскачиваться.

Очень скоро получают раскачивание переда справа налево и обратно.

Только когда это раскачивание станет совсем ровным, нужно требовать более широкой расстановки ног. Чем шире расстановка, тем раскачивание медленнее, мягче и приятнее для глаза. Легко доходят до метра, иногда до полутора метров.

Балансе переда делается на месте, но его можно делать и с продвижением вперёд. В этом случае оно изящнее и к тому же имеет то преимущество, что никогда не вызывает зажатости сзади. Но оно гораздо труднее, потому что к описанным действиям нужно добавить посыл вперёд.

VII. Балансе зада.

Это движение требует большей чуткости посадки, чем предыдущее. Чтобы его добиться, нужно действовать рукой очень легко и стараться, чтобы лошадь взяла лёгкую опору на трензель, посылая её на него, так чтобы вес корпуса перенёсся на плечи. Зад облегчается, и сдвинуть его с места становится легче.

Нужно позаботиться о том, чтобы лошадь стояла на месте и была очень спокойна, потому что на этот раз мы потребуем от неё два темпа подряд. Один темп не имел бы смысла как школьное движение и ничего не говорил бы лошади.

Я очень легко нажимаю правым шенкелем: лошадь тут же поднимает правую заднюю ногу, как для шага в сторону влево. Но в тот момент, когда эта нога приближается к левой задней и прежде чем она встанет на землю, нажим моего левого шенкеля отталкивает её на место и одновременно заставляет лошадь поднять левую ногу, которая встаёт рядом с правой, как для шага в сторону вправо.

Если всадник не уловит точно момент, когда лошадь собирается поставить правую ногу, эта нога коснётся земли прежде, чем всадник оттолкнёт её вправо действием левого шенкеля. В этих условиях правая нога лошади встанет совсем близко к левой, и расстановки не хватит, чтобы получилось хотя бы маленькое движение балансе.

Нужно довольствоваться этими первыми двумя шагами, пока лошадь не станет делать их спокойно, а потом просить их в обратную сторону, то есть слева направо. Только позже можно будет заставить исполнить четыре и постепенно увеличивать это число.

Я советую берейтору не добиваться широкой расстановки, пока раскачивание не станет совсем ровным.

Чтобы получить как можно более широкую расстановку, в дело вводят шпору, чтобы придать движению больше энергии.

В балансе зада у лошади есть естественная склонность опускать голову. Вначале я до известной степени это терплю, потому что так облегчается зад. Но как только работа хорошо выучена, я требую полного высокого постава шеи и того положения, от которого школьная лошадь никогда не должна отступать^[1].

Посылая сильнее шенкелями и чуть чётче касаясь шпорой, легко получают маленькое пиаффе передом, сопровождающее раскачивание зада.

Если посылать лошадь вперёд совсем маленькими шагами, получают балансе зада с пассажем передом.

Исполненное на месте, это движение менее изящно, чем на ходу: тогда не хватает посыла и труднее держать шею высоко. Наконец, поскольку нужно добиться определённого подъёма всех четырёх ног, следует избегать переноса веса лошади больше вперёд, чем назад: напротив, нужно тщательно держать её в равновесии^[1].

VIII. Испанская рысь.

Испанская рысь — самый лёгкий и самый блестящий из всех искусственных аллюров. Если лошадь уже в совершенстве знает испанский шаг, нет ничего проще, чем перевести её на рысь.

Достаточно усилить действие средств управления, чтобы придать лошади больше энергии. Сначала вы пускаете лошадь испанским шагом и, сделав несколько шагов, должны воспользоваться моментом, когда нога лошади поднимается, чтобы дать почувствовать шпору сильнее.

У меня никогда не было лошадей, которые долго колебались бы, прежде чем взять этот аллюр. Но, как я говорил уже много раз, в начале всякой новой работы я довольствуюсь малым.

Допустим, например, что в тот момент, когда правая нога вытянута, я живо атакую шпорой слева; лошадь делает маленький прыжок вперёд: это первый темп. Я этим довольствуюсь и ласкаю её, потом начинаю снова.

Когда я уверен в своём первом темпе, я не прошу двух, а просто повторяю для левой ноги то же, что делал для правой.

Рисунок XXIV

Фиг. 1.

Фиг. 2.

Когда я получаю от лошади хотя бы один темп рыси каждой ногой, я прошу у неё два, но только когда каждый отдельный темп правилен по длине и высоте и исполняется легко.

Если одна нога ленивее другой, что бывает почти всегда, я работаю только этой ногой: это лучший способ запечатлеть урок в памяти лошади и дать ей понять моими атаками, что этой ногой она действует слишком вяло.

Когда согласие установлено, я связываю два первых темпа, потом прошу четыре — и долго не больше, даже если лошадь сама старается сделать больше.

Лучше довольствоваться четырьмя хорошо выдержанными темпами, чем пытаться сразу получить большее число сомнительных.

На испанской рыси лошадь развивает большую энергию^[1]. Поэтому злоупотреблять ею нельзя: если бы вы захотели за короткое время получить двадцать или тридцать темпов, последние наверняка были бы не так блестящи, как первые. Из-за этого лошадь приобрела бы дурную привычку вытягивать ноги без энергии.

Если же, напротив, вы умеете довольствоваться малым, вы можете требовать, чтобы ваша просьба исполнялась тем энергичнее, чем она скромнее.

Нужно подождать, пока лошадь станет исполнять испанскую рысь без усилия, и только тогда просить её держать этот аллюр долго. Когда он станет ей совсем привычен, она уже не будет испытывать никакой усталости, и тогда вы сможете требовать его на протяжении двух-трёх кругов по манежу; но дальше этого заходить никогда не следует.

Я уже говорил, что во время выездки никогда нельзя позволять лошади брать на себя почин в каком-либо движении. Если вы ей это позволите, она станет злоупотреблять этим и перестанет ждать ваших просьб. Она часто будет делать то, что ей легко или приятно, а не то, что вам угодно, чтобы она делала.

Так, когда вы обучаете сменам ноги на галопе, лошадь очень часто опережает вашу просьбу: если вы ей это позволите, вы никогда не получите правильных смен, потому что она исполняет их по своему усмотрению, и вы не можете их регулировать.

Итак, когда лошадь берёт на себя почин в движении, которому вы её научили, вы должны её поправить, но, разумеется, мягко. Если бы вы оставили почин за ней, она скоро стала бы злоупотреблять этим, и ваш авторитет был бы потерян.

Если я говорю, что поправка в этом случае никогда не должна быть очень сильной, то потому, что в конечном счёте лошадь, беря на себя почин в выученном движении, всегда доказывает свою добрую волю; тем не менее, повторяю, допускать этого никогда нельзя. Всякий раз, как она хочет исполнить движение сама, нужно вернуть её в положение, которое она занимала прежде, и удерживать в нём, пока она не станет оставаться в нём, не пытаясь выйти.

Я часто видел лошадей, которых научили испанскому шагу и которые потом пользовались им как защитой. На всё, чего от них требовали, они отвечали тем, что вытягивали ноги на месте. Это происходит оттого, что их слишком рано научили искусственным элементам. Прежде чем дойти до них, лошадь должна стать очень гибкой и безупречно послушной на всех естественных аллюрах.

Молодые берейторы обычно хотят идти слишком быстро. Им забавно видеть, как лошадь вытягивает ноги; и, как только она это делает, даже по собственному почину, они её ласкают, а потом удивляются, когда, потребовав другого, не получают его.

Вполне понятно, что лошадь пользуется испанским шагом как защитой, когда выездка шла в неправильной последовательности. Ведь, обучая её этому движению, её заставляют терпеть шпору, удерживая на месте. В этом великая опасность всей выездки: если лошадь не приучили сначала прямо идти вперёд от атаки шпорой, она вытягивает ногу или зажимается на шпоре. Поэтому, прежде чем учить лошадь терпеть шпору, не трогаясь с места, нужно быть всегда уверенным, что можешь послать её вперёд шпорой, когда захочешь.

Впрочем, очень часто лошадь от вялости сопротивляется, пуская в ход элемент, к которому привыкла. Никогда она не станет сопротивляться элементом, требующим большой энергии. Как мы только что сказали, её, разумеется, нужно вернуть в исходное положение и не давать ей из него выйти^[1].

Кроме того, на протяжении всего урока лошадь должна быть так занята своим всадником, чтобы для неё не существовало ничего другого. Зато и любая забота, не относящаяся к лошади, должна точно так же исчезнуть из мыслей берейтора.

Человек должен, так сказать, завладеть животным целиком и сделать его настолько внимательным к своим требованиям, чтобы оно не могло думать ни о чём, кроме того, что от него сейчас потребуют. Что до меня, я завладеваю лошадью, на которой сижу, так, чтобы в голове у неё оставалась одна мысль: что он сейчас от меня потребует?

Некоторые авторы говорят: «Чтобы добиться того-то, нужно столько-то времени; для этого — столько-то; после стольких-то уроков должно получиться то-то и то-то» и т. д. Это серьёзная ошибка. Никогда нельзя знать заранее, сколько времени придётся потратить, чтобы добиться правильного исполнения той или иной работы.

Одни лошади очень быстро усваивают какое-нибудь упражнение на гибкость или движение, которое другим даётся с большим трудом. Зато первые нередко очень упорно противятся, когда их учат движению, которое вторые схватывают сразу. Отсюда следует, что при выездке нужно хорошо учитывать особые способности каждой лошади и не падать духом оттого, что результат не получен в срок, указанный в книге. Против этого уныния я и стараюсь бороться.

Так, у меня были лошади, которые выучивали испанский шаг за неделю, тогда как на других я потратил три месяца труда и усилий, хотя брался за дело точно так же.

С некоторыми лёгкими и хорошо сложёнными лошадьми я получал смены ноги на галопе почти сразу, тогда как большинству лошадей обычно нужно полгода, чтобы научиться исполнять их как следует. И так во всём в верховой езде.

IX. Плечо внутрь на галопе.

Я отнёс полувольты на галопе к обычной езде, потому что на прогулке может понадобиться несколько темпов галопа в два следа, исполненных более или менее правильно, чтобы посторониться даже на галопе. Теперь я перехожу к изучению галопа в высшей школе.

Когда лошадь правильно исполняет полувольты на галопе, я, чтобы перейти к работе плечом внутрь, стараюсь отвести плечи от стены — по-прежнему на галопе. Впрочем, к этому лошадь великолепно подготовлена работой в два следа на школьном шаге и ещё больше — полувольтами на галопе.

Рисунок XXV

Фиг. 2.

Фиг. 1.

Я поднимаю лошадь в галоп с левой ноги, находясь на правой стороне манежа, и держу её там несколько скачков; затем отношу руки вправо, чтобы отвести плечи от стены, но совсем немного, примерно на метр. Я энергично действую правым шенкелем, чтобы толкать зад справа налево, тогда как левый шенкель, так сказать, принимает зад, который ему послал правый, и отсылает посыл в руку. Именно левый шенкель посылает лошадь вперёд и тем не даёт ей сесть назад. И опять же левый шенкель регулирует аллюр, не давая лошади ускользнуть влево. Ведь если ничто не сдерживает быстроту аллюра при боковом движении — на шагу, на рыси или на галопе, — аллюр станет регулировать сама лошадь и неизбежно будет торопиться вбок, чтобы уйти от сбора, то есть перестанет идти в два следа.

Итак, чтобы движение было правильным, берейтор должен уметь регулировать его каденцию на всех аллюрах и всегда держать шенкеля плотно, чтобы держать лошадь в руке и постоянно иметь возможность заставить её идти вперёд^[1].

Я сказал, что, отводя плечи от стены, отношу руки вправо. Подавать плечи вправо должно только давление левого повода на шею. Но едва плечи отошли от стены, давление левого повода слева направо должно прекратиться, иначе оно остановит плечи. Нужно сразу же отнести руки влево: левый повод тянет прямо в эту сторону, а правый, в свою очередь, давит на шею, чтобы толкать плечи справа налево. Это воздействие по левой диагонали. Левый повод, СЛЕГКА притягивая перёд влево^[1], не даёт заду опередить перёд. В движениях в два следа зад всегда склонен опережать плечи, особенно на полувольтах, и эту ошибку нужно тщательно пресекать: ведь как только зад на косой линии опережает плечи, лошадь садится назад.

Рисунок XXVI

Затем я заставляю исполнять ту же работу плечом внутрь на галопе слева направо^[1].

X. Пируэты на галопе.

В пируэте на галопе задние ноги лошади должны отбивать галоп, можно сказать, на месте, поднимаясь и опускаясь почти в одной и той же точке и одновременно поворачиваясь так, чтобы зад оставался на одной линии с плечами, которые описывают круг около центра. Лошадь никогда не должна постоянно опираться на одну из задних ног, как утверждают некоторые авторы, потому что тогда она перестала бы идти галопом.

Прежде чем требовать пируэты на галопе, их нужно выучить на шагу, при сильно собранной лошади.

Для этого я ставлю лошадь в центр манежа. Если я хочу сделать пируэт, при котором плечи поворачиваются вокруг крупа слева направо, я отношу руки вправо: правый повод тянет голову вправо, левый толкает шею и плечи тоже вправо; оба шенкеля хорошо поддерживают, левый немного дальше назад, чтобы закрепить круп и не дать ему уклониться, а правый посылает лошадь на руку, чтобы не допустить зажатости сзади. Эта работа требует большой тонкости и лёгкости руки. Если руки давят слева направо, получится заваливание плеч, но не пируэт. Если руки тянут спереди назад — зажатость сзади.

Когда лошадь хорошо поняла эту работу и легко исполняет её на шагу, я поднимаю её в галоп на круге чуть большего размера и понемногу сокращаю его — не спереди назад, а плечами, забирая в сторону. Я усиливаю действие шенкелей, чтобы поддержать аллюр. Задние ноги должны отбивать галоп, можно сказать, на месте, поднимаясь и опускаясь почти в одной и той же точке; но, как я только что сказал, лошадь никогда не должна поворачиваться, постоянно опираясь на одну из задних ног. Пируэт нужно исполнять как можно медленнее. Главная трудность как раз в том, чтобы получить очень медленный галоп и не дать ему угаснуть. Для пируэта справа налево я применяю обратные средства.

Можно делать на галопе и обратные пируэты. Они состоят в том, чтобы круп поворачивался вокруг плеч. На шагу это превосходное упражнение; но на галопе я никогда не учу ему своих лошадей, потому что главная трудность во всякой работе как раз и состоит в том, чтобы заставить двигаться плечи. А в обратных пируэтах вы, наоборот, учите лошадь держать плечи на месте, что в верховой езде бессмыслица. К тому же это движение некрасиво: передние ноги, не имея возможности продвигаться, остаются прямыми и топчутся на месте.

Зато обычные и обратные вольты красивы и полезны. Обычные и обратные вольты получают теми же средствами управления, что и пируэты, только лошадь проходит большой круг, а не поворачивается на месте.

Когда начинаешь вольт, трудно точно определить заранее диаметр круга, который предстоит пройти, а между тем только так всадник и может узнать, правильно ли держится его лошадь. Чтобы это проверить, достаточно начертить круг в центре манежа. Если лошадь точно идёт по нему, значит, её положение правильно и она хорошо уравновешена в посыле.

Когда лошадь правильно исполняет на галопе все упражнения, которые мы только что описали, от неё можно требовать на галопе любое движение. Ставшая гибкой и послушной благодаря всем предыдущим упражнениям, она никогда не откажется подчиниться требованиям всадника, лишь бы тот был терпелив и старался, чтобы она его хорошо понимала.

XI. Смены ног в темп.

В разделе о рабочем галопе мы рассмотрели смены ноги с наружной на внутреннюю и на прямой линии. Теперь поговорим о сменах ноги на школьном галопе.

Лишь когда смены с наружной ноги на внутреннюю становятся очень лёгкими, я требую их с внутренней на наружную. Средства я, естественно, применяю те же. Но вначале нужно тщательно избегать делать их в углах: наружной стороне лошади на повороте приходится проходить больший путь, а это требует более энергичной поддержки противоположным шенкелем^[1], чтобы лошадь не забочила, и чтобы послать всю массу вперёд на руку. Смены с внутренней ноги на наружную в углах манежа можно требовать лишь тогда, когда они уже очень легко получаются на прямой^[2].

Я никогда не требую траверса^[1] на галопе, пока не получу смены ноги в воздухе, то есть на галопе, без остановки, — потому что, когда требуешь смену с наружной ноги на внутреннюю, лошадь почти всегда старается занести зад внутрь, как она сделала бы в траверсе, ведь средства управления те же. Если внутренний шенкель мгновенно не примет смену ноги, которую ему посылает наружный, лошадь неизбежно забочит. В таких условиях смены ноги никогда не будут ни правильными, ни хорошо исполненными. А так как, чтобы выпрямить лошадь, всегда нужно два-три скачка, частые смены станут даже невозможными.

С наружной стороны беда меньше, потому что стена не даёт заду отойти слишком далеко.

Когда смены ноги правильно исполняются на обе ноги, на правую и на левую руку и особенно в углах манежа, только тогда я начинаю их регулировать, чего нельзя делать, пока нет уверенности, что лошадь будет менять ногу каждый раз и сразу, как только я этого потребую.

Сначала я довольствуюсь тем, что требую от лошади сменить ногу через каждые восемь-десять скачков галопа, да и то лишь по одной смене на каждую ногу. Если лошадь горячится, её нужно остановить и вернуться к подъёмам в галоп.

Чтобы хорошо понимать друг друга с лошадью, нужно считать скачки галопа. Пример: я иду на правую руку галопом с правой ноги; считаю: 1, 2, 3, 4, 5, 6, и каждое число отмечает один скачок галопа. На шестом я меняю ногу; затем заставляю сделать то же упражнение с левой ноги. Если лошадь хорошо сделала обе смены, которых я от неё потребовал, я останавливаю её и глажу. Потом начинаю снова, требуя лишь по одной смене на каждую ногу.

Через несколько дней, когда я чувствую, что лошадь уверенно исполняет эту работу, я требую от неё смены ноги четыре раза, затем шесть раз — всегда на шестом скачке. Пока лошадь принимает эту работу спокойно, я постепенно требую от неё всё большего числа таких смен на шестом скачке, или, как говорят, на шестом темпе, но не злоупотребляя этим.

Как только лошадь горячится, я останавливаю её, но не глажу: она могла бы подумать, что я поощряю её горячность. Перевожу её в шаг, ставлю в руку, затем начинаю снова и заканчиваю урок только тогда, когда она спокойно сделала смены ноги.

Камень преткновения в сменах ноги — целиком в приготовлениях, которые берейтор обычно делает, чтобы их получить. Я, разумеется, говорю не о подготовке лошади, которая необходима, а лишь о движениях берейтора перед тем самым моментом, когда он хочет вызвать смену ноги. Чрезвычайно важно, чтобы он оставался совершенно спокойным на тех скачках, на которых лошадь не должна менять ногу. Так, на первых пяти он не должен делать ни малейшего движения. Менять средства управления он должен лишь на шестом темпе, но согласованно и очень решительно. Если на четвёртом или пятом темпе вы начнёте готовить смену ноги, то наверняка пойдёте по ложному пути: лошадь, уже очень чуткая к средствам управления и внимательная к вашим требованиям, под действием ваших приготовлений собьётся в разнобой. Если вы тронете поводья, сменит ногу перёд, а если измените положение шенкелей — зад. Но так как между средствами управления нет согласия, смены ноги у лошади не получится.

Винят лошадь, которая сбивается в разнобой, и напрасно: почти всегда к этому её вызвал всадник, не сохранив полного спокойствия до решающего момента.

Бывает и так, что лошадь, думая, что поступает хорошо, не дожидается вашего требования: она предупреждает ваше желание или то, что принимает за ваше желание. Поэтому берейтору нельзя достаточно настойчиво советовать полное спокойствие в течение первых пяти скачков галопа.

Со всеми лошадьми бывает, что, научившись легко менять ногу, они начинают делать смены сами, без всякого вызова.

В этом случае лошадь нужно исправлять: ведь если вы позволите ей проявлять почин в движении, которого вы не требовали, вы не добьётесь никакой правильности в сменах ноги.

Когда я говорю, что нужно исправлять, я имею в виду, что ошибку нужно пресекать. Так, если ваша лошадь идёт галопом с правой ноги и меняет ногу прежде, чем вы этого потребовали, нужно просто атаковать левой шпорой энергичнее обычного, чтобы заставить её остаться на правой ноге. Точно так же, разумеется, действуют правой шпорой, если лошадь поднялась в галоп с левой ноги. Однако, пресёкши ошибку так, как я только что указал, не требуйте сразу же, на том же уроке, смены ноги в воздухе: это могло бы спутать лошадь. Лучше вернитесь к подъёмам в галоп, подолгу держа её на одной и той же ноге.

Если вы несколько раз пресекли одну и ту же ошибку и при этом не забываете гладить животное всякий раз, когда оно меняет ногу только по вашему требованию, оно быстро поймёт, что ничего не должно делать, пока вы его об этом не попросили. Но, повторяю, требуйте смен ноги только тогда, когда вам не пришлось перед этим исправлять лошадь. Лучше посвятить пресечению ошибки несколько уроков. Лошадь поймёт гораздо лучше, останется спокойнее, и выездка её пойдёт только быстрее.

Лишь когда лошадь хорошо поняла, что должна всегда ждать моего требования, я начинаю требовать от неё более частых смен ноги. Вместо того чтобы начинать на шестом темпе, я требую смену ноги на четвёртом, применяя всё те же приёмы. В первые разы я довольствуюсь одной сменой на каждую ногу, а в следующие дни постепенно требую её всё большее число раз.

Заметим, что сумма энергии, которую лошадь вынуждена тратить, будет тем больше, чем чаще идут смены ноги. Может случиться, что животное раздражится и запутается; в этом случае его нужно остановить, некоторое время подержать на шагу, но не гладить. Затем снова начинают подъёмы в галоп с каждой ноги с постановкой, не требуя смены ноги, и заканчивают урок только тогда, когда лошадь совершенно успокоится.

Всякий раз, когда у меня возникают трудности со сменами ноги, я возвращаюсь к подъёмам в галоп и нахожу в этом пользу. Эти подъёмы для лошади — то же, что гаммы для пианиста или батманы для танцовщика.

От смен через четыре темпа я перехожу к сменам через три, затем через два и, наконец, к сменам в темп, когда каждый скачок галопа должен по очереди делаться с другой ноги. Однако между каждым из этих переходов — от четырёх к трём, от трёх к двум или от двух к одному темпу — я выжидаю довольно долгое время.

Если вы захотите идти слишком быстро, вы ничего не добьётесь; лошадь непременно ошибётся, потому что вы не дали ей возможности понять разницу между сменами ноги, требуемыми через разное число темпов.

Идти в верховой езде медленно — значит наверняка прийти быстро. Впрочем, мне указывает сама лошадь, когда я могу, не ставя под угрозу её равновесие, силы и лёгкость, увеличить число смен и сделать их чаще.

Лишь когда она спокойна, легка, когда исполняет смены ноги без труда и я получаю эти смены через два темпа, а затем в темп на протяжении двух-трёх кругов по манежу на обе руки, я требую от неё ту же работу через два темпа на вольтах и переменах направления. Когда я доволен полученными результатами, я требую смену ноги в темп в тех же движениях.

Берейтор, который сумел добиться вольтов и перемен направления, заставляя лошадь очень правильно менять ногу на каждом скачке, может быть доволен собой и своей лошадью: он разрешил величайшую трудность верховой езды.

XII. Смены ног на месте.

Чтобы получить смены ноги на галопе на месте, нужно действовать так же, как при смене ноги в темп, с той лишь разницей, что сбор должен быть более полным.

Казалось бы, здесь нужно сильнее натянуть поводья и ослабить действие шенкелей, чтобы замедлить аллюр. Это ошибка, потому что тогда рука отбросила бы скакательные суставы назад за центр. Наоборот, нужно энергично действовать обоими шенкелями, чтобы поддерживать посыл, иначе лошадь угаснет. Рука должна с очень большой лёгкостью завладеть этим посылом и отослать его к центру тяжести лошади, который у хорошо уравновешенной лошади всегда находится возле ног всадника.

Смены ноги, исполняемые полностью на месте, едва заметны глазу по вполне естественной причине: так как лошадь не продвигается вперёд, расстояние спереди назад между передними ногами, как и между задними, мало заметно. Поэтому, чтобы уловить смены ноги, зритель должен стоять очень близко к лошади.

Изобретением этого трудного и сложного упражнения мы обязаны Боше. Он блестяще исполнял его на Turban, а не на Partisan, как многие утверждают.

XIII. Пиаффе и пассажи.

Так называемый естественный пассаж — это очень собранная, короткая, очень высокая рысь с правильной каденцией от одной диагонали к другой. Это ещё не всё. Чтобы можно было сказать, что лошадь пассажирует, нужно ещё, чтобы передние ноги, поднятые очень энергично, хотя и мягко, на мгновение задерживались в воздухе, согнутые в коленях и в бабках. Задние ноги поднимаются, скакательные суставы и бабки сгибаются, подводясь под центр. Словом, все четыре ноги должны высоко подниматься в каденции, так чтобы лошадь была в воздухе при переходе от одной диагонали к другой. Движение должно быть как можно более медленным и высоким. Этот элемент изящен и блестящ. Его называют естественным пассажем^[1].

Рисунок XXVII

Фиг. 1.

Фиг. 2.

Однако нужно знать, что нет лошади, которая пассажировала бы сама по себе. Пассаж получается только выездкой. У некоторых лошадей к пассажу очень большие задатки, особенно у тех, у кого медленный аллюр, у кого, как говорят, «есть колени», то есть кто ходит высоко, хорошо сгибая колени, и, обладая очень гибкими скакательными суставами, высоко поднимает задние ноги; словом, у тех, у кого шаг медленный и высокий.

Лошадь, которая ходит на прямых ногах, не сгибая ни колен, ни скакательных суставов, для этого элемента непригодна. Я не стану утверждать, что от неё его вовсе нельзя получить; но, даже если его получить, он некрасив на вид, потому что нижняя часть ног почти волочится по земле, и это придаёт лошади скованный вид.

Чрезвычайно трудно объяснить, как получают естественный пассаж. Сначала — собирая лошадь, потому что без сбора пассаж невозможен. Но сбора недостаточно: как бы хорошо собрана ни была лошадь, нам ещё остаётся заставить её пассажировать.

Когда постановка и сбор безупречны, чтобы получить подъём ног, дающий пассаж, нужно пустить в ход шпору.

Поставив лошадь на шаг, хорошо уравновешенную, я побуждаю её перейти в рысь, сильно посылая шенкелями и одновременно удерживая рукой, чтобы она не вытягивалась. Лошадь, не имея возможности вытянуть ноги, поднимает их и так выигрывает в высоте то, что теряет в длине. Одновременно, с помощью шпоры, она начинает делать, так сказать, маленькие прыжки с одной диагонали на другую. Это начало пассажа. Но каденция ещё неправильна, потому что вначале лошадь всегда раздражается, не понимая, чего от неё хотят. Остерегайтесь слишком долго настаивать в первые дни, если хотите избежать сопротивлений.

Лошадь, встревоженная тем, что её атакуют, и не понимая причины этих атак, поскольку работа для неё новая, иногда в страхе перед шпорами — которые всегда наготове, — впадает в своего рода отчаяние^[1].

Если бы вы стали настаивать в такой момент, вы были бы неправы и к тому же, скорее всего, не вышли бы из борьбы победителем. Ведь самая кроткая лошадь, обезумев, обретает необычайную силу и сопротивляется с невероятной яростью.

Поэтому нужно всегда оставаться очень спокойным и при малейшем признаке каденции, то есть на первом или, самое позднее, на втором темпе, прекратить действие средств управления, погладить лошадь, дать ей время успокоиться и затем начать снова.

Берейтор с очень тонким чувством лошади останавливается на первом темпе и гладит. Но чем менее развито у него чувство лошади, тем хуже он способен распознать, был ли темп каденцированным. В этом случае он продолжает, всё пытаясь уловить каденцию и добиваясь лишь того, что выводит лошадь из себя.

Этим и объясняется, что искусный и очень тонкий берейтор получает от лошади всё, не сделав её норовистой и не оставив на ней никаких изъянов. Улавливая малейший признак послушания, он тотчас прекращает работу, чтобы лаской дать лошади понять, что она поступила хорошо. Необычайная быстрота, с которой он замечает мельчайшие оттенки, избавляет его от необходимости изнурять лошадь, отбивать у неё охоту к работе и доводить её до борьбы, в которой изнашиваются оба.

Напротив, берейтор, не умеющий улавливать оттенки, который плохо чувствует каденцию в тот момент, когда она появляется, продолжает действовать шпорой, чтобы получить несколько каденцированных темпов и быть вполне уверенным, что не ошибается. Это уже наказание для лошади, но хуже всего то, что, даже не понимая, за что её наказывают, она сопротивляется, а берейтор продолжает свои атаки. В результате, когда у неё снова потребуют пассажа, лошадь, думая, что сейчас опять начнутся мучения, снова станет сопротивляться и будет терять голову при приближении шенкелей — по той единственной причине, что её наказали, а она не смогла понять за что.

Итак, главное — улавливать малейшие признаки доброй воли и уметь довольствоваться малым. Когда лошадь не боится приближения шенкелей, а вы не слишком требовательны, всегда наступит момент, когда она станет каденцировать очень легко и даже с удовольствием. Тогда вы сможете требовать большего: лошадь поняла, и вам уже не придётся бояться перевозбудить её нервную систему.

Всю работу в два следа можно делать на пассаже, но правильно исполнить её трудно^[1].

Рисунок XXVIII

Фиг. 2.

Фиг. 1.

Есть и другой пассаж, так называемый искусственный, который всего лишь производное от испанского шага; это пассаж без сбора, а следовательно, противоречащий всем основам верховой езды. Я занимался им в молодости, когда у меня ещё не было достаточно развитого чувства лошади, чтобы прийти к естественному пассажу. Сегодня я никогда ему не учу^[1].

Пиаффе — это всего лишь естественный пассаж, исполняемый на месте. Есть два вида пиаффе: одно медленное и высокое, которого трудно добиться и которое по силам не всем лошадям; другое — торопливое и низкое, над самой землёй, которого можно добиться почти от всех лошадей.

Высокое и медленное пиаффе отличается от естественного пассажа лишь тем, что должно исполняться полностью на месте. Его добиваются, укорачивая пассаж шаг за шагом, пока он не станет исполняться на месте. Значит, пиаффе требует большего сбора, а следовательно, больше шенкелей и больше тонкости руки^[1].

Если пассажем ещё не владеешь, пиаффе получают из шага. Торопливое пиаффе легко получить от сильной и нетерпеливой лошади. Но если ему не учить по правилам верховой езды, оно никогда не будет правильным.

В самом деле, недостаточно, чтобы лошадь была живой и сильной, чтобы заставить её пиаффировать, возбуждая хлыстом, шенкелями или прищёлкиванием языка. Этими средствами вы, без сомнения, вызовете её нетерпение, но не научите её, как ставить ноги на землю; и можете быть уверены, что если она поставит их правильно, то по чистой случайности. Почти всегда задние ноги будут подниматься и опускаться на землю одновременно, а это не аллюр.

Рисунок XXIX

Фиг. 1.

Фиг. 2.

Учить лошадь пиаффе нужно, успокаивая её. Лишь когда она спокойна, она может понять, чего от неё хотят.

Чтобы получить пиаффе, вы должны собрать лошадь, прижимая шенкеля вплоть до шпоры. В книге трудно объяснить, в какой именно момент шпора должна вступить, чтобы подкрепить действие шенкеля: здесь, очевидно, всё решает чувство лошади. Легче показать это на деле, потому что тогда видно, слишком много или слишком мало всадник пускает в ход железо. Как мы уже говорили, шпора должна вступать, чтобы заставить лошадь уступить шенкелю, когда действия самого шенкеля оказалось недостаточно. Впрочем, лошади нужно чувствовать шпоры, чтобы оставаться в сборе^[1]. Наконец, так как, заставляя лошадь пиаффировать, вы должны не давать ей двигаться вперёд, то, если вы не дойдёте до шпоры, она непременно бросится вправо или влево, проламывая шенкель. Поэтому шенкелями нужно пользоваться, пока их достаточно, чтобы удерживать лошадь; тем не менее, чтобы держать её в повиновении, шпора всегда должна слегка касаться шерсти.

Чтобы прийти к пиаффе^[1], нужно действовать лёгкими покалываниями шпор^[2]; и, как всегда, вначале нужно довольствоваться двумя темпами.

Я трогаю лошадь справа и слева, но почти одновременно^[3]. Моя правая шпора бросает правую заднюю ногу под центр, что заставляет левую переднюю ногу подняться, а моя левая шпора, вступая в свою очередь как раз в тот момент, когда левая диагональная пара ног в воздухе, производит такое же действие на правую диагональную пару. Итак, я получил первые два темпа пиаффе; но поначалу эти два темпа должны быть так близки друг к другу, чтобы сливаться, так сказать, в один^[4], — точь-в-точь как в фехтовании, когда фехтовальщик делает «раз-два» очень слитно^[5].

Часто бывает, что при первых торопливых атаках лошадь делает прыжок. Если она, прыгая, идёт вперёд, большой беды нет: это показывает лишь, что вы действовали шпорами слишком энергично. Значит, начиная снова, нужно пользоваться ими легче.

Если вы будете часто повторять эти первые два темпа пиаффе, лошадь на той ступени выездки, до которой мы дошли, быстро поймёт, чего вы от неё хотите. Как только она будет совершенно прямо отбивать первые два темпа, не выказывая желания уйти от ваших атак, вы сможете попросить у неё четыре, затем шесть и т. д. и будете продолжать увеличивать их число, пока без труда удерживаете её в этом положении; но не злоупотребляйте.

Разумеется, нужно прекратить и послать лошадь вперёд, в руку, как только вы почувствуете, что она может от вас ускользнуть: либо занося зад вбок, либо пытаясь сделать полусвечку, либо, что хуже всего, пятясь.

В первом случае нужно выпрямить зад энергичным ударом шпоры с той стороны, куда лошадь бросается; это наказание.

Если животное делает полусвечку, вы вынуждены отдать повод, чтобы избежать несчастья; но шпоры не должны покидать боков^[1] (см. рисунок XXXII): их действие должно, напротив, усилиться мелкими атаками, пока лошадь снова не станет спокойной в руке^[2].

Остаётся осаживание, бороться с которым труднее и опаснее.

Если на мелкие атаки лошадь начинает живо пятиться, нужно отдать всё и прибегнуть к самым энергичным атакам. Повторная атака шпорой у самых подпруг — средство, перед которым не устоит ни одно животное, если продолжать его энергично. Впрочем, я уже говорил, что никогда не следует атаковать лошадь на месте, пока не научишь её решительно идти вперёд от шпоры. Поэтому мне не грозит необходимость бороться с тем сопротивлением, которое я описываю. Если бы это всё же со мной случилось, я легко справился бы с ним повторными атаками железа^[3]. Но если из-за недостаточной выездки вы столкнулись с этим сопротивлением и не способны достаточно долго продолжать повторные атаки шпорой за подпругами, тогда берите хлыст, палку, дубину, зовите помощника с шамбриером (длинным бичом), прибегайте к огню, если нужно, но любой ценой заставьте лошадь идти вперёд. Здесь мы в самом разгаре борьбы, и важно знать, кто станет хозяином — человек или лошадь. Поэтому вы ни под каким предлогом не должны уступать. Все средства хороши, потому что из борьбы вы должны выйти победителем: иначе ваша лошадь — норовистая^[4].

Если в самом деле лошадь почувствует, что, пятясь, она может уклониться от работы, вы пропали: вы не только перестанете быть её хозяином — она станет вашим. Всякий раз, как вы захотите воспользоваться шпорами для какого бы то ни было движения, она станет пятиться; и если вы не подвергнете её в то время, как она пятится, примерному наказанию, придётся отказаться от выездки и — что ещё благоразумнее — от лошади.

Тем не менее, проявляя большую энергию, нужно всегда сохранять хладнокровие. Если вы дадите волю гневу, вы выбьетесь из сил скорее лошади. С этой оговоркой наказывайте хладнокровно и сильно, до тех пор пока животное, почувствовав, что чем больше оно пятится, тем сильнее его страдание, не решится наконец броситься вперёд.

В этом случае нужно тотчас приласкать лошадь, сойти с неё и воспользоваться уступкой, которую она только что сделала, чтобы закончить урок.

Начнётся ли борьба в начале или в середине урока — неважно: как только лошадь уступила, на этом нужно остановиться; потому что, если вы возобновите работу, вы не уверены, что получите вторую уступку за тот же урок, особенно если лошадь долго упрямилась. К тому же вы устали, и она тоже; значит, она может противопоставить вам уже только силу инерции, а это самая страшная из всех. Вы могли бы забить её до смерти — она не двинулась бы с места. Дело в том, что вы превысили её силы и, настаивая, добьётесь лишь того, что отвратите её от работы навсегда.

Итак, нужно пользоваться малейшей уступкой. Особенно нужно избегать продолжать наказание, когда лошадь идёт вперёд. Иначе она уже не будет знать, когда поступает хорошо, а когда плохо, раз её продолжают бить, идёт ли она вперёд или пятится.

Поэтому я особо рекомендую берейтору никогда не терять хладнокровия, проявляя при этом крайнюю энергию.

У меня был очень красивый вороной чистокровный жеребец по кличке Негро, на котором я выступал перед публикой четыре или пять лет.

Ни разу этот конь не подвёл меня в работе, а между тем он был норовист, визжал и мочился, когда его атаковали шпорой. Когда я начал его выезжать, он принимался пятиться, едва почувствовав приближение шенкелей.

Два месяца подряд он каждый день по двадцать минут пятился подо мной не переставая. Я был в отчаянии. Все берейторы утверждали, что мне никогда не удастся послать его вперёд, и всё же он в конце концов уступил. Он даже стал превосходной лошадью для дам и ни разу больше не вернулся к дурной привычке, от которой я с таким трудом его отучил.

Чтобы этого добиться, я пользовался только шпорой — покалываниями. ШПОРА НИКОГДА НЕ ДОЛЖНА ОСТАВАТЬСЯ ПРИЖАТОЙ К БОКАМ^[1]. Шпоры, которыми я пользовался, были очень острыми, и я прикладывал их, как всегда, как можно ближе к подпругам^[2]. Я, разумеется, старался приласкать животное, как только оно шло вперёд. Признаюсь, однако, что после двадцати минут непрерывной борьбы я был совершенно измотан, как и мой конь. Чтобы выездить подобное животное, нужно, стало быть, быть молодым, иметь в седле непоколебимую крепость посадки и крепкую поясницу, потому что больше всего устаёт всегда поясница.

Когда я говорю, что при трёх названных мною видах сопротивления нужно перестать удерживать лошадь на месте, это делается для того, чтобы всегда оставаться её хозяином. Если она сопротивляется атакам на месте, я любой ценой посылаю её вперёд. Затем я снова замыкаю её и начинаю заново, пока она не уступит. Я настаиваю на том, что лошадью всегда владеешь, пока можешь послать её вперёд.

Понятно, что все эти замечания касаются не только пиаффе и пассажа. Если я изложил их довольно подробно, то потому, что для борьбы с сопротивлением всегда применяются одни и те же средства, — а сопротивление всегда одно и то же, и лошадь не упускает случая его оказать всякий раз, когда её атакуют шпорой, удерживая на месте^[1].

Люди новой школы, о которых мне уже довелось говорить в предыдущей главе, чтобы выучить пиаффе, применяют средство не менее странное, чем то, которым они учат испанскому шагу, но ещё более дикое.

Открывают ворота манежа и ставят лошадь головой к конюшне, у самого проёма ворот, чтобы возбудить её нетерпение.

Один человек сидит у неё на спине, другой держит её на капцунге, третий становится позади лошади с шамбриером в руке^[1].

Затем на каждую бабку надевают кожаный браслет, к которому привязан деревянный брусок в форме яйца.

Как только лошадь двигает ногой, а вернее, когда она её ставит, «яйцо» ударяет по венчику и заставляет её поднять ногу снова. Человек, сидящий на ней, работает шпорами; другой, стоящий сзади, — шамбриером, а тот, кто держит капцунг и стоит перед головой лошади, не даёт ей идти вперёд, нанося ей удары капцунгом по фасу. Лошадь, зажатая таким образом, очень живо выказывает своё нетерпение, и, так как всякий раз, когда она ставит ногу, «яйцо» бьёт её по венчику и заставляет ногу поднять, она делает нечто вроде торопливого пиаффе, ни изящного, ни правильного. Вдобавок таким способом лошадь приучают пиаффировать перед дверью конюшни, что, без сомнения, очень остроумно и не требует большого знания. Но у этого приёма есть одно неудобство: стоит повернуть голову животного в сторону, противоположную конюшне, как оно перестаёт выказывать нетерпение и прекращает пиаффе.

Вот что такое механизированная лошадь. Я на этом останавливаюсь, так как хотел дать лишь беглое представление о системе, которую новая школа применяет для выездки лошади. Для любой работы приверженцы этой школы применяют одни и те же средства. Описывать их я не стану.

Лошадь, которую научили пиаффировать с помощью одних только поводьев и шенкелей, совместными воздействиями, пиаффирует где угодно, по желанию всадника, в любое время и в любом месте.

Тем не менее система новой школы применяется почти повсюду. Теперь лошадей выезжают, не садясь на них, средствами, сходными с теми, какими можно было бы дрессировать обезьян или коз. Это то, что в Вене насмешливо называют Pudeldressirung — дрессировкой пуделей^[1].

Рисунок XXX

Впрочем, легко понять, почему пиаффе, выученное в таких условиях, всегда будет плохим. Во-первых — и это решающий довод — всякое совершенствование невозможно. Далее, так как действие хлыста или шамбриера приводит к тому, что круп поднимается, задние ноги будут подниматься выше передних, и шея неизбежно опустится. А в пиаффе, как и в пассаже, передние ноги всегда должны быть выше. Этого достигают, когда учат этим движениям с помощью одних только рук и шенкелей: ведь тогда скакательные суставы подводятся под центр животного, что вызывает подъём шеи, а следовательно, и более высокий перёд^[1].

Понятно, что лошади новой школы никогда не бывают выезжены в подлинном смысле слова. Это в лучшем случае машины, автоматы, которыми может управлять первый встречный и от которых он сможет получить ту или иную работу, хорошую или плохую, стоит только объяснить ему, как, когда и в каком месте нужно тронуть ту или иную часть тела животного.

Впрочем, берейторы новой школы остерегаются когда-либо браться за выездку чистокровных лошадей, зная по опыту, что лошади нервные, энергичные, сильные не дадут себя связать. В своё оправдание они утверждают, что чистокровным недостаёт гибкости. Истина же, напротив, в том, что чистокровная лошадь — самая гибкая, но и наименее терпеливая.

Этой же новой школе мы обязаны всеми теми амазонками, которые, не умея или не желая учиться ездить верхом, находят гораздо более простым купить механизированное животное и заставляют его работать ударами хлыста по ногам, по голове, по крупу и, наконец, понемногу повсюду, самым неизящным образом.

Истинные любители далеки от того, чтобы ценить такого рода езду, состоящую сплошь из вывертов и сводящуюся почти всегда к тому, чтобы заставить лошадь либо ползать на коленях, либо вытягивать голову по земле, как телёнок, ожидающий ножа, либо ходить по балюстрадам и т. п.

Без сомнения, широкая публика, мало сведущая в верховой езде, всё равно аплодирует; но печально, что искусство верховой езды пало так низко.

Чтобы узнать, действительно ли всадник владеет знанием лошади, достаточно посмотреть на животное. Когда оно легко, всегда правильно поставлено, всегда в посыле и исполняет все движения с такой охотой, что кажется, будто работает с удовольствием, — можете быть уверены, что имеете дело не с приверженцем новой школы и тем более не с механизированной лошадью, о которой я говорил выше.

Добавлю, что мужчина должен всегда ездить без хлыста, а амазонка должна пользоваться хлыстом лишь для того, чтобы заменить действие правой ноги, то есть ударять им справа, и только справа, немного позади подпруг.

Нет сомнения, что метода, принятого новой школой, охотнее будут держаться те, кого отталкивает всякий труд: такого рода езда доступна любому, кто видел её в деле несколько дней. Напротив, можно годами смотреть, как работает настоящий берейтор, и научиться очень немногому. Берейтор ведь пользуется только руками и шенкелями, и притом с такой тонкостью, такими сдержанными движениями, что глаз зрителя едва может их уловить.

Словом, новая школа выезжает лошадь с помощью фокусов. Вот почему, овладев этими фокусами, первый встречный может получить кое-какие результаты.

Старая школа относится к новой, как фортепиано к шарманке. Чтобы по-настоящему овладеть первым из этих инструментов, нужны долгие занятия и большое упорство; и всё же удаётся это не всякому. А чтобы играть на шарманке, достаточно иметь руку покрепче, чтобы вертеть ручку. В первом случае можно трудом и терпением стать артистом; во втором — производишь шум, и только.

XIV. Разница между пассажем и испанской рысью.

Даже среди людей, хорошо ездящих верхом, многие путают пассаж с испанской рысью.

В пассаже колени и бабки согнуты; в испанской рыси они разогнуты.

В пассаже чем меньше пространства проходишь, тем лучше: тогда фаза подвисания выражена сильнее и лошадь словно взлетает на месте.

В испанской рыси, напротив, нужно стараться захватывать каждым темпом как можно больше пространства. Чтобы аллюр был блестящим, он должен быть высоким и размашистым, но без торопливости, потому что, если вы пойдёте слишком быстро, передние ноги не смогут обозначить фазу подвисания.

Есть ещё одна рысь, которую называют «пловец» (nageur), при которой лошадь должна идти рысью во всю прыть, обозначая передними конечностями фазу подвисания в воздухе; но так как аллюр очень быстрый, эта фаза подвисания выражена гораздо слабее, чем в испанской рыси.

Впрочем, я не считаю это элементом высшей школы. Лошадь с красивым выносом плеча и колена на рыси исполняет его естественно. Я лишь упоминаю о нём.

XV. Змейка на рыси.

Это движение состоит в том, чтобы лошадь делала четыре шага в сторону влево и четыре шага в сторону вправо собранной рысью. Лошадь должна всё время идти в два следа, причём перёд всегда захватывает чуть больше пространства в ту сторону, куда идёт движение, чтобы зад не опережал плечи.

Этот элемент кажется простым, а на самом деле исполнить его правильно очень трудно. Очень скоро и в самом деле замечаешь, что на то, чтобы мягко и без толчков переставить лошадь с одной диагонали на другую, остаётся чрезвычайно мало времени.

Вся заслуга и вся трудность этого упражнения в том, чтобы делать ровно четыре шага в каждую сторону. Если лошадь делает то три, то пять, нет уже ни трудности, ни заслуги, ни интереса.

XVI. Галоп на трёх ногах.

Лошадь можно заставить галопировать на трёх ногах. В этом случае первые три темпа галопа исполняются как в собранном галопе (в четыре темпа), а четвёртый темп делается в воздухе. Если, например, галопируют с правой ноги, то именно правая нога остаётся в воздухе, ни разу не касаясь земли.

Немногие лошади блестяще исполняют галоп на трёх ногах. Многие могут научиться идти этим аллюром, но только очень энергичная лошадь может держать ногу в воздухе, хорошо вытянутой, так чтобы она ни разу не коснулась земли за всё время движения. Лишь при этом условии упражнение интересно и эффектно.

Если читатель внимательно следил за моими объяснениями, он знает, что лошадь подготовлена к этому элементу высшей школы, раз она приучена к вытягиванию ног. И всё же очень трудно объяснить это лошади и исполнить его. Ведь она научилась лишь поднимать ноги, вытягивать их и ставить на землю одну за другой, тогда как теперь речь идёт о том, чтобы заставить её вытянуть только одну ногу и удерживать её в этом положении.

Если, например, я хочу галопа с правой ногой, остающейся в воздухе, этот галоп в четыре темпа будет иметь лишь три темпа на земле: первый — левой задней ногой, второй — правой задней ногой и третий — левой передней. Четвёртый темп обозначается в воздухе правой ногой, вытянутой во всю длину и как можно выше.

Прежде чем требовать от лошади этой работы, нужно дождаться, пока она будет полностью выезжена и не будет оказывать никакого сопротивления.

В этот момент у меня в распоряжении будут два элемента, выученные по отдельности: обычный галоп с правой ноги и вытягивание правой ноги. Из сочетания этих двух элементов я и получу галоп с правой ноги на трёх ногах.

В обоих этих элементах главный мой помощник — мой левый шенкель.

В теории кажется, что, энергично атакуя слева, я должен легко получить галоп с правой ноги на трёх ногах. Но на практике это не так просто, потому что, подняв лошадь в галоп, вы сколько угодно можете атаковать её слева — это заставит её лишь занести зад вправо или удрать, но не вытянуть правую ногу.

Значит, нужно поднять её в галоп с правой ноги и на короткой остановке заставить вытянуть правую ногу. Добившись этого, остановить и приласкать, затем повторять очень часто.

Когда лошадь без труда вытягивает ногу на вашей короткой остановке, нужно заставить её исполнить то же упражнение на остановке менее резкой.

Так как вы не останавливаете посыл полностью, ведь речь идёт лишь о полуостановке, лошадь, ожидающая, что на остановке нужно поднять ногу, опережает остановку и почти всегда делает темп галопа с ногой в воздухе. Остановите, приласкайте и прекратите урок.

Итак, видно, что эти два движения, сначала раздельные, начинают сливаться в одно. Но этого недостаточно.

Когда лошадь исполнит эту работу без труда и без напряжения, вы должны требовать вытягивания ноги без полуостановки, лишь замедляя аллюр и поднимая перёд. Действовать нужно очень мягко и долгое время довольствоваться двумя-тремя темпами галопа с ногой, полностью вытянутой и, главное, удерживаемой на весу.

Если вы хотите сообщить лошади достаточно силы, чтобы она могла держать ногу в воздухе, вы сами должны проявить большую энергию. Ведь действие вашего левого шенкеля имеет целью не только поддерживать правую ногу лошади в воздухе — вместе с правым шенкелем он должен ещё и продолжать подводить зад под центр и тем самым поддерживать галоп. Иными словами, энергичным давлением обоих шенкелей вы поддерживаете галоп и в то же время мелкими повторными атаками левой шпоры удерживаете в воздухе правую ногу лошади.

РИСУНОК XXXI

ФИГ. 2.

ФИГ. 1.

Правым шенкелем нужно действовать с той же силой, что и левым шенкелем, чтобы зад не заносило вправо. Если лошадь бочит, нужно остановить её и выпрямить, прежде чем начинать снова. Потому что, когда лошадь идёт криво, ей недостаёт посыла, и в таком положении вы можете получить только вытягивание ноги или только галоп, но не то и другое вместе. Поэтому совершенно необходимо держать лошадь очень прямо и дать ей точку опоры на правом трензельном поводе, чтобы облегчить ей удержание правой ноги.

Галоп на трёх ногах исполняется одинаково с правой или с левой ноги^[1].

Не знаю, учил ли кто-нибудь этому элементу до меня. Во всяком случае, я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь его исполнял, и не нашёл его описания ни в одном трактате о верховой езде.

XVII. Пассаж назад.

Этот элемент чрезвычайно труден в исполнении, потому что нужно продвигаться назад, сохраняя при этом удары диагоналей чётко каденцированными и ту же высоту подъёма задних конечностей, что и в движении вперёд. При всяком попятном движении задние ноги стремятся отрываться от земли как можно меньше. Если вы не совершенно уверены в себе, — а такими и нужно быть, берясь за подобные трудности, — то часто невольно даёте слишком много воздействий спереди назад, отчего вес переда перетекает на зад, и тот теряет высоту. Чтобы избежать этого неудобства, нужно осаживать посадкой, как я указывал, а не руками.

РИСУНОК XXXII

Было бы ошибкой думать, что от пассажа вперёд легко перейти к пассажу назад. Чтобы получить пассаж назад, необходимо пройти через естественное пиаффе, медленное и высокое, которое в конечном счёте есть не что иное, как пассаж, исполняемый на месте.

Лишь когда лошадь правильно пиаффирует на месте, можно пытаться выигрывать по нескольку сантиметров назад на каждом ударе.

Для этого я усиливаю действие шенкелей. Я требую большего сбора, не натягивая поводья спереди назад, и усаживаюсь глубже в седло, с силой опираясь на него при каждом ударе.

Вследствие сбора, доведённого до максимума, равновесие и подвижность лошади таковы, что малейшее перемещение тела всадника и в самом деле увлекает лошадь в любом направлении; а значит, в нашем случае — назад.

Этот способ получить пассаж назад долог и труден, но только он и даёт результат.

XVIII. Пиаффе ballotté.

В пиаффе ballotté правые ноги должны подниматься и опускаться на то же место, тогда как левые ноги делают темп вперёд и темп назад, тоже всегда возвращаясь на то же место.

Левые ноги должны не только обозначать эти темпы хода взад и вперёд — левое бедро и левое плечо должны подчёркивать это движение, причём правые конечности никак в нём не участвуют. Они должны лишь ровно пиаффировать на месте.

Боше с большим блеском получил это пиаффе от кобылы по кличке Stades. Что до меня, я выездил в этом элементе высшей школы четырёх лошадей, которые исполняли его более или менее блестяще в зависимости от своей энергии.

Очень трудно объяснить, как учат пиаффе ballotté; всё же я попытаюсь это сделать.

РИСУНОК XXXIII

ФИГ. 2.

ФИГ. 1.

Прежде всего заметим, что требовать его можно только от лошади, у которой пиаффе высокое и медленное. Так как на этом аллюре лошадь чрезвычайно подвижна, малейшего натяжения поводьев будет достаточно, чтобы отбросить ногу немного назад, точно так же как малейшее усиление касания шпоры подаст ногу немного вперёд.

Находясь в пиаффе, нужно шенкелями подать левую заднюю ногу лошади под центр, где она и ставится. Правая диагональ находится на опоре, а левая передняя нога, которая под тем же действием шенкелей берейтора была вынесена вперёд в тот момент, когда левая задняя нога ставится под центр, остаётся на весу в воздухе с согнутым коленом; правая задняя нога при этом тоже в воздухе^[1]. Тотчас же должна вступить рука, чтобы отвести назад левую переднюю ногу, которая становится позади правой передней и вместе с правой задней образует опору левой диагонали, тогда как левая задняя нога в свою очередь делает темп в воздухе, а правая передняя исполняет своё движение пиаффе^[2].

Видно, что для движения вперёд левая задняя нога ставится впереди правой (фиг. 1), а для попятного движения левая передняя нога ставится позади правой (фиг. 2), что и даёт ход взад и вперёд.

Если мои объяснения поняты, должно быть замечено, что это пиаффе, как и обычное, исполняется по диагонали, несмотря на боковое раскачивание взад и вперёд. Очень трудно указать с математической точностью тот момент, когда всадник должен подействовать тем или иным поводом или тем или иным шенкелем, потому что действие обоих поводьев и обоих шенкелей проявляется в череде движений, настолько близких друг к другу, что оно почти непрерывно. Здесь-то во всей красе и развёртывается то высшее качество берейтора, которое называется чувством лошади. Могу сказать одно: я усиливаю действие правой шпоры, чтобы вызвать движение вперёд левой задней ноги и помочь удержать в воздухе левую переднюю; но в то же время я сильно действую левым шенкелем, чтобы не дать левой задней конечности уклониться влево, так как её толкает мой правый шенкель.

Для попятного движения поводья у меня натянуты, но левый повод чуть сильнее правого, в тот момент, когда нужно отвести назад левую переднюю ногу.

Всадник должен всё время много пользоваться шенкелями и даже шпорой, но почти не пользоваться правым поводом и очень мало — левым.

XIX. Галоп на месте, галоп назад.

Галоп на месте — это галоп, укороченный до предела. Он во всём подобен галопу вперёд, с той разницей, что ноги не должны продвигаться. Когда этого добились, до галопа назад уже совсем близко. Галоп назад — правильный аллюр, который раскладывается на четыре темпа, точно так же как галоп вперёд в сборе. Это самый трудный и самый сложный из элементов. Советую браться за него лишь в самую последнюю очередь и, главное, требовать его только от отборных лошадей. Ведь нужны исключительные поясница и скакательные суставы, чтобы выдерживать сбор, доведённый до предела, без которого получить это движение невозможно.

Gant, чистокровный, от Gantelet и Mlle de la Romanerie, исполнял галоп назад играючи и, пройдя этим аллюром круг по манежу, был так же свеж, как перед тем.

Боше не сумел или не смог описать галоп назад. Вот определение, которое он даёт этому упражнению в четырнадцатом издании своего метода верховой езды, на странице 155, — определение, которое, очевидно, соответствует тому, как он сам его исполнял: «Осаживать галопом, причём темп тот же, что и для обычного галопа; но передние ноги, однажды поднявшись, вместо того чтобы продвигаться вперёд, подаются назад, с тем чтобы зад исполнил то же попятное движение, как только передние конечности опустятся на землю».

Как может Боше давать подобное описание галопа назад, сказав перед тем, что он исполняется как галоп вперёд? Без сомнения, галоп назад, как и галоп вперёд в сборе, — аллюр в четыре темпа; но именно поэтому нельзя назвать галопом аллюр, в котором зад делает своё попятное движение только тогда, когда передние конечности опускаются на землю.

Что же это за аллюр, в котором обе передние ноги ставятся на землю одновременно, и обе задние — тоже? Где же здесь галоп?

Не нужно быть великим берейтором, чтобы понять, что Боше определяет аллюр в два темпа, первый из которых делается задом, а второй — передом. Но это уже не галоп; это попросту маленькие прыжки назад. Галоп есть лишь тогда, когда передние ноги ставятся одна за другой, равно как и задние; и, кроме того, когда одна из задних ног оказывается на земле одновременно с противоположной передней, что образует либо левую диагональ, когда лошадь галопирует с правой ноги, либо правую диагональ, когда она галопирует с левой.

Боше придумал выражение галоп назад, но совершенно не знал этого аллюра. Доказательство тому — он ни разу не сказал, с какой ноги лошадь идёт или должна идти галопом.

Выезжая Gant для дамы, я научил его галопу назад с правой ноги, чтобы амазонка могла поддерживать этот аллюр своей шпорой, которая у неё слева. Я сделал больше: я добился того, что ставлю лошадь в галоп назад с той или с другой ноги, по своему желанию, и удерживаю её в нём. Germinal, чистокровный, от Flavio и Pascale, которого я выездил для себя, идёт галопом назад с любой ноги. Я притязаю на честь первым получить этот результат. Когда лошадь идёт галопом назад, так же как и когда она идёт галопом вперёд, всегда нужно иметь возможность сказать, с какой она ноги.

Галоп назад с левой ноги должен выполняться так, как если бы лошадь шла вперёд галопом в три темпа^[1]. Первый темп — правая задняя нога; второй темп — правая диагональ; третий темп — левая передняя нога. Главная трудность — не дать задним ногам встать на одну линию; то же и с передними ногами. Нужно, чтобы правая задняя нога ставилась дальше назад, чем левая задняя, — так между этими двумя ногами сохраняется почти то же расстояние спереди назад, что и в обычном галопе. Я говорю «почти то же расстояние» намеренно: так как скачки короче, расстояние неизбежно меньше. Незачем добавлять, что правая передняя нога должна быть позади левой передней, как в галопе вперёд. Именно сохранение взаимного положения задних ног между собой и передних ног между собой и составляет главную трудность галопа назад.

Мы видели, что скачок галопа состоит из трёх темпов опоры: постановки задней ноги, диагонали и передней ноги.

Это строго верно для хорошего охотничьего галопа, или того, что мы называем размашистым галопом.

Но в скаковом галопе и в галопе на месте или в галопе назад, то есть в двух крайностях, скачок в действительности разлагается на четыре темпа. В галопе с левой ноги, например, две ноги, образующие левую диагональ, вместо того чтобы коснуться земли одновременно, опускаются на неё поочерёдно, в следующем порядке: правая задняя, левая задняя, правая передняя, левая передняя.

В скаковом галопе это явление выражено очень резко, но быстрота аллюра не даёт его заметить. В галопе на месте и ещё больше в галопе назад оно выражено гораздо слабее и потому почти неуловимо для глаза. В самом деле, на этом аллюре ноги лишь касаются земли и отрываются от неё всего на несколько сантиметров. В обоих случаях, чтобы это установить, нужны точные приборы или моментальная фотография. Как бы то ни было, явление существует; значит, можно сказать, что в скаковом галопе и в галопе на месте и назад бывает четыре последовательных толчка.

РИСУНОК XXXIV

Заметим, однако, что в галопе на месте и назад диагональ работает так же, как в обычном галопе, с той лишь разницей — это и есть то, что мы хотим подчеркнуть, — что задняя нога ставится раньше передней ноги, образующей диагональ, на время почти неуловимое, правда, но вполне реальное^[1].

Чтобы получить галоп на месте, я начинаю с того, что каждый день укорачиваю свой галоп; но укорачиваю в посыле, то есть посылая лошадь шенкелями на руку, которая должна быть тем тоньше, чем больший сбор хотят получить. Понемногу усиливая каждый день укорачивающие воздействия, я прихожу к галопу на месте, но к галопу на месте в посыле, а не в зажатости сзади. В галопе, когда лошадь садится назад, удержать её в руке невозможно: в конце концов она неизбежно ускользает от всадника, пятясь.

Теперь нужно перейти от галопа на месте к галопу назад. Для этого, когда моя лошадь идёт галопом на месте так свободно и с такой лёгкостью, что рука мне уже совсем не нужна, я стараюсь выиграть сантиметр-другой назад посадкой и шенкелями, а не рукой. Шенкеля поднимают лошадь, и я пользуюсь моментом, когда она в воздухе, чтобы перенести посадку назад. Я смещаю именно посадку, а не верх корпуса, почти освобождая стремена, чтобы перенести весь вес на седалище. Подвижность лошади такова — к тому же в момент, когда она не опирается на землю^[1], — что одного движения всадника достаточно, чтобы она подалась назад на то малое расстояние, которого хватает, чтобы начать галоп назад. Повторяя и понемногу усиливая каждый день эти воздействия, добиваются галопа назад в том виде, как я его описал. Если бы движения назад добивались воздействиями руки, сбор был бы тотчас потерян, потому что рука отбросила бы далеко назад скакательные суставы, которые должны оставаться под центром. А в таком положении перегруженный зад потерял бы подвижность, которая должна позволять ему выигрывать пространство назад.

XX. Новые элементы высшей школы.

Я создал ряд элементов высшей школы. Ограничусь их перечислением. Они выполняются по тем же принципам и теми же средствами управления, которые мы применяли и которыми постоянно пользовались, обучая предыдущим движениям.

1° Новый испанский шаг: лошадь делает шаг вперёд и шаг назад. Левая нога, например, вытягивается и делает свой шаг вперёд, затем правая нога тоже вытягивается вперёд, но возвращается и делает шаг назад. Левая диагональ идёт вперёд, а правая — назад. Я продолжаю это движение сколько мне угодно. Затем меняю диагональ: теперь правая нога в свою очередь делает шаг вперёд, а левая, вытянувшись вперёд, возвращается и делает шаг назад: здесь назад идёт левая диагональ. Диагонали чередуют по желанию.

2° Змейка на пассаже. Это то же движение, что и змейка на рыси, но выполнить его, очевидно, гораздо труднее.

3° Галоп на трёх ногах, с правой и с левой ноги.

4° Движения в два следа на галопе на трёх ногах, тоже в обе стороны.

5° Вольты и обычные пируэты на галопе на трёх ногах, с правой и с левой ноги.

6° Испанская рысь в два темпа на каждой ноге. До сих пор испанскую рысь выполняли только в один темп на каждой ноге, то есть один темп на правой, один темп на левой. В испанской рыси в два темпа я заставляю лошадь сделать подряд два темпа на правой ноге, пока левая остаётся вытянутой, и сразу же после этого два темпа на левой ноге, пока правая остаётся вытянутой. Движение продолжается сколько угодно. На втором темпе лошадь, естественно, продвигается вперёд немного меньше, чем на первом.

7° Испанская рысь попеременно в один и в два темпа. То есть, если опустить слово «нога»: правая, левая; правая, правая; левая, правая; левая, левая. Я продолжаю это движение по своему желанию в течение одного-двух кругов по манежу. Думаю, я вправе утверждать, что этот элемент — самый сложный из всех, каких до сих пор добивались в верховой езде.

8° Галоп на месте и назад на трёх ногах.

РИСУНОК XXXV

ФИГ. 1.

ФИГ. 2.

Главная трудность этого элемента — получить и сохранить посыл вперёд для вытянутой ноги, пока три остальные идут назад^[1].

Все эти элементы выполняются, разумеется, теми средствами управления, которые я описал выше. Возвращаться к ним было бы скучно, да и бесполезно для всякого, кто внимательно прочёл предыдущие главы.

XXI. Школьная лошадь для дам.

Когда лошадь, выезженная в высшей школе, предназначена для дамы, она должна быть гибче и работать справа налево свободнее, чем слева направо. Причина проста: амазонка выполняет движения слева направо так же легко, как всадник, поскольку с этой стороны у неё те же средства управления — шенкель и шпора. Совсем иначе обстоит дело с движениями справа налево: при их выполнении хлыст заменяет правый шенкель всадника. А хлыст далеко не так силён, как шенкель, вооружённый шпорой; и если лошадь не очень податлива с этой стороны, хлыст бессилен заставить её выполнять движения справа налево. Так же и во всей работе. В движениях в два следа, в частности, лошадь держится хуже и не так полно в руке справа налево, как слева направо. Смена ноги справа налево тоже труднее. В испанском шаге левая нога поднимается ниже, и слева она вытягивается не так энергично. Если пустить в ход хлыст с большей силой, лошадь сделает скачок. Кроме того, когда амазонка энергично действует правой рукой, чтобы ударить хлыстом, левая рука редко остаётся неподвижной и не даёт рывка по рту, от которого лошадь принимает неправильное положение.

Почти все амазонки заносят зад своих лошадей вправо: происходит это оттого, что, имея сильного помощника слева, они им злоупотребляют, а средство управления справа слишком слабо, чтобы восстановить равновесие.

Именно для того, чтобы избежать этих неудобств, школьная лошадь для дам должна быть податливее справа налево.

Что до прогулочной лошади, то ей достаточно просто оставаться прямой.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Замечания о Боше.

Боше, бесспорно, самый великий и самый искусный берейтор, какой у нас был, если иметь в виду только высшую школу^[1]. Конечно, не он изобрёл высшую школу — она плод труда многих поколений берейторов. Но он сумел найти и привести в систему новый и поистине поразительный метод. Ни один берейтор до него не достигал столь чудесных результатов. Он преодолел немало трудностей и, несомненно, сгладил многие препятствия, которые всегда будут встречаться на пути берейтора, желающего выездить школьную лошадь.

Наконец, он создал новые элементы и выполнял их с замечательной точностью. Его метод особенно превосходен тем, что основан на сбережении лошади посредством равновесия, разумной гимнастики, работы на гибкость и правильного распределения сил^[1]. Кроме того, перед старыми методами у него есть то огромное преимущество, что он очень быстро даёт результаты. Так, по методу Боше прогулочную лошадь можно выездить за два месяца, а школьную — за восемь-десять месяцев; тогда как прежде на этот последний результат требовалось два-три года, и всё же старые мастера никогда не брались за те трудности, которые победил Боше^[2].

Скажу больше: они о них даже не подозревали.

Итак, мы должны с признательностью склониться перед этим мастером искусства верховой езды.

Значит ли это, что Боше не подлежит критике? Конечно, нет; и я, со своей стороны, далеко не разделяю всех его взглядов. Я даже считаю своим долгом бороться с теми его приёмами, которые нахожу ошибочными. В ходе этой книги мне уже не раз представлялся случай указать на некоторые ошибки великого берейтора. Остаётся ещё разобрать некоторые его мнения.

Так, прежде всего я утверждаю, что метод Боше, который состоит в том, чтобы полностью и постоянно держать лошадь замкнутой между руками и шенкелями всадника, опасен для людей, мало продвинувшихся в верховой езде, а также для тех, кто работает или выезжает своих первых лошадей не под присмотром учителя^[1]. Значит, он доступен не всем, и применять его без вреда могут лишь те, кого к нему подготовило серьёзное изучение.

Боше говорит, что у всех лошадей одинаковый рот и одинаковая чувствительность боков. Это мнение в высшей степени ошибочно. Я утверждаю, напротив, что невозможно найти два рта и два бока с совершенно одинаковой степенью чувствительности.

Конечно, как у листьев одного дерева, разница не всегда будет очень заметна; но тем не менее она существует, и отрицать её нельзя.

Что можно сделать всех лошадей лёгкими в руке и бока всех лошадей — чувствительными к шпоре, это возможно и даже несомненно; но я отрицаю, что всем можно дать одинаковую лёгкость и одинаковую степень чувствительности.

Боше добавляет, что, когда лошадь тянет повод, её рот здесь ни при чём и достаточно изменить её равновесие. Рассмотрим это мнение. Возьмём, например, чистокровных лошадей в тренинге и оставим им всем скаковое равновесие: голова низко, шея вытянута, круп высоко. Что происходит? Одни недостаточно опираются на руку и скачут плохо; другие тянут ровно настолько, чтобы хорошо скакать; третьи тянут слишком сильно; наконец, есть и такие, что несут, несмотря на крепкие руки и силу своего всадника.

Что это доказывает, если не то, что у них не одинаковая степень чувствительности рта, раз все они в одном и том же положении?

Заметьте, что у всех лошадей в тренинге одинаковое взнуздывание — простая трензельная уздечка. Значит, их различную манеру тянуть повод нельзя приписать удилам.

Я проделал на этот счёт опыты, не оставляющие никаких сомнений. Поэтому я не боюсь выставить как принцип, что: 1) у каждой лошади своя чувствительность рта, никогда не совпадающая в точности с чувствительностью другой лошади; 2) это различие рта сохраняется, каковы бы ни были аллюр, работа и равновесие.

Так, у меня были и я выездил в высшей школе двух чистокровных лошадей, имевших успех на скачках: Redoubt от Parmesan и Gant от Gantelet и Mlle de la Romanerie. Они попали ко мне только пятилетними, и я сделал из них замечательных школьных лошадей.

У Redoubt рот был тонкий и деликатный; он давал и удерживал полный сбор почти без воздействия поводьев. У Gant рот был твёрже: чтобы собрать его в той же степени, нужно было держать поводья натянутыми.

Садясь попеременно то на одного, то на другого, я отправлялся на тренировочное поле за Багателем шагом, рысью или галопом и наблюдал по дороге на этих разных аллюрах ту же разницу рта, которую отмечал в манеже в самой тонкой школьной работе.

Прибыв на скаковое поле, я отстёгивал цепочку, завязывал мундштучные поводья на шее и пускал своих лошадей коротким пробным галопом. Очень быстро и та и другая находили своё скаковое положение и скаковой ход. Затем я проводил их примерно тысячу метров карьером. Никто бы не поверил, что они полтора года не скакали. Но каждая показывала на скаковом ходу ту же разницу рта, что и в работе высшей школы и на прогулке.

Во время скачки Redoubt тянул повод ровно настолько, чтобы хорошо скакать. Gant, напротив, брал сильную опору, тянул изо всех сил и понёс. Первого я останавливал когда хотел, через несколько скачков, тогда как второго мне удавалось остановить лишь через сто пятьдесят — двести метров, да и то скорее голосом, чем рукой.

После скачки я возвращался в конюшню шагом, чтобы дать лошадям отдышаться; и сразу по прибытии, не разнуздывая, заставлял их выполнять работу высшей школы. И здесь я находил у них, без малейшего изменения, точно то же качество рта, что и прежде.

На прогулке мои лошади были лёгкими, не садясь на зад^[1]; на скачке они тянули так же сильно, как если бы никогда не были выезжены в высшей школе; а вернувшись в манеж и хорошо сев на зад, были так же легки, как если бы не скакали.

Обратите внимание: во время опыта, о котором я только что рассказал, мои лошади побывали последовательно в трёх совершенно разных равновесиях:

1° По пути на скаковое поле они были в том равновесии, которое всегда следовало бы иметь на прогулке, — в горизонтальном равновесии. Они, следовательно, сохраняли то положение равновесия, которое даёт простая постановка.

2° Во время скачки у них было скаковое равновесие, то есть они были на переду.

3° В манеже, на езде высшей школы, они возвращались к школьному равновесию, то есть сидели на задних ногах, или, иначе говоря, были на заду. Равновесие, таким образом, изменялось трижды. Применение средств управления тоже было совершенно разным в зависимости от требуемой работы. Но главное, что я утверждаю против Боше, — это то, что, какова бы ни была работа, применение средств управления и в особенности равновесие, достоинства или недостатки рта сохранялись полностью. Во всех трёх равновесиях я находил ту же разницу рта.

Я повторил этот опыт с двадцатью чистокровными лошадьми, выезженными в высшей школе, и всякий раз приходил к одному и тому же выводу: можно изменить равновесие, и рот от этого не изменится.

Однако очевидно, что лошадь с низко опущенной головой заставляет всадника нести её голову и шею; тогда как, если изменить равновесие, поставив голову и шею высоко, они перестанут давить на руку.

Боше смешивал чувствительность рта с лёгкостью, которая получается от изменения положения головы и шеи.

Поговорим теперь о боках.

Кто поверит, что тяжёлая, грубая, лимфатическая лошадь так же чувствительна боками, как лошадь крепкая, нервная и энергичная^[1]?

Что первую можно заставить выполнять почти те же упражнения, что и вторую, — допускаю; но какой ценой! Придётся бороздить ей бока шпорой, чтобы добиться подобия энергии. Со второй же достаточно приблизить каблук, чтобы вызвать энергичные действия.

Лошадь щекотливая, капризная, бьющая на шпору никогда не будет сносить шпору с той же покорностью и тем же доверием, что лошадь с хорошим характером и не слишком обидчивая. Ни в каком случае не удаётся полностью переделать творение природы. Более того: лошадь, от природы щекотливая, становится ещё щекотливее, когда подвергается постоянному касанию шпор. Бывает даже, что и не щекотливая лошадь иногда становится такой из-за требований выездки.

Точно так же лошадь со слабой поясницей, слабыми скакательными суставами или каким-либо другим пороком не исцелится оттого, что прошла через метод Боше. Её недостатки часто будут даже усиливаться от страданий, которые она терпит, когда её заставляют принимать то или иное положение — будь то простой ramener без шенкелей^[1] или полный сбор. Боше, следовательно, сильно заблуждался, утверждая, что его метод излечивает все недуги.

Общее правило: чем лошадь слабее и болезненнее, тем меньше усилий нужно от неё требовать, иначе она станет непригодна ни к какой службе. С таким животным не может быть и речи о тонкой езде: оно не в состоянии выдержать сбор. Требуйте от него просто идти вперёд и считайте себя счастливым, если сделаете из него сносную прогулочную лошадь.

Другой пункт, в котором Боше, по-моему, совершенно расходится с истиной, — это его утверждение, будто он уничтожает инстинктивные силы лошади и действует только на переданные силы.

Эта теория до того странна и противна природе вещей, что я не могу не думать, будто выражение, употреблённое Боше, плохо передало его мысль.

В самом деле, что такое силы инстинктивные? Это, по-видимому, силы природные, мышечная сила. Если эти силы уничтожены, что остаётся? И что такое эти силы переданные, о которых говорит Боше? Откуда они берутся? Передают электрический ток или нравственное воздействие; но, чтобы передать силу, нужно сначала её произвести, а мы знаем: 1) что всадник не должен проявлять силы, поскольку он всегда должен оставаться гибким; 2) что, даже если бы всадник проявлял силу, его мощь по сравнению с мощью лошади была бы ничтожна.

Какими средствами располагает всадник? У него их только два: шенкеля и руки^[1].

Шенкеля, конечно, пробуждают энергию лошади, когда действуют настойчиво, но ничего к ней не прибавляют. Они лишь побуждают лошадь проявить ту энергию, на которую она способна.

Что касается рук, они не должны проявлять силы. Если в исключительном случае они делают усилие, то цель этого усилия может быть только одна — противостоять усилию лошади. Они не передают ей силу, они частично останавливают её собственные силы.

Два жокея подходят к финишному столбу почти одновременно, лошади измотаны одинаково. Если один из жокеев очень силён, он может, проявив большую энергию рук, шенкелей и хлыста, как будто сообщить своей лошади сильный посыл и получить таким образом два-три более мощных скачка, которых ему хватит для победы. Вот сила, которая кажется переданной; но в действительности жокей лишь энергичным действием подстегнул весь остаток энергии, на который способна лошадь, и довёл его до максимума на две-три секунды.

Другой случай: лошади, возвращаясь с долгой охоты, выбились из сил. Они спускаются по крутому склону, внизу которого канава. Некоторые лошади, которых не поддерживают, спотыкаются или падают; а вот один всадник энергично атакует свою лошадь шпорами и не даёт ей упасть. Вот опять сила, которая кажется на мгновение переданной. В действительности и здесь всадник лишь пробудил энергию и силу своей лошади, а всё сделала её природная сила.

Возьмём лошадь высшей школы в конце работы. Часто она гаснет, то есть в её движениях уже нет блеска. Тем не менее я хочу заставить её выполнить ещё несколько движений, и притом самых энергичных. В этом случае я вынужден прибегнуть к шпорам и действовать ими с известной силой, чтобы лошадь встрепенулась под атакой. Разве это сила, которую я ей передал? Нет, это остаток энергии, который я пробудил и который она расходует в виде силы.

Словом, всадник не передаёт лошади силы; он использует, направляя их, её природные силы, умеряет или возбуждает их по своему желанию.

Хочу верить, что Боше имеет в виду просто следующее: всякий раз, когда лошадь пытается самовольно употребить свои собственные силы (которые инстинктивны), всадник их останавливает или направляет, особенно если они направлены на какую-нибудь резкую выходку — например, прыжок, полусвечку или поворот кругом. Но когда лошадь вкладывает всю свою энергию, которая, по-видимому, тоже инстинктивна, в хороший шаг, широкую рысь или хорошо выраженный галоп, полагаю, не следует пытаться её уничтожить. Боше не уничтожал и не передавал силы: он их направлял. Он овладевал силами посредством работы на гибкость и правильно понятого воспитания; и потому, не давая лошади пользоваться ими по-своему, господствовал над ней.

Впрочем, лошадь всегда сможет противопоставить силе силу, и в этом случае всадник очень скоро исчерпает свои. Поэтому берейтор всегда должен стараться не дать лошади осознать собственные силы, чтобы она не вздумала обратить их против него.

Этого достигают, чувствуя и угадывая заранее намерения лошади. Берейтор, обладающий чувством лошади, предвидит сопротивления, чувствует их приближение и предупреждает их прежде, чем лошадь успеет их осуществить.

Боше, проведя жизнь в выездке таких лошадей, как Partisan, Buridan, Capitaine, Stades и др., жалуется, что его лошади не всегда были лёгкими на поворотах. Причину этого он видит в том, что при своей манере работать получал лишь равновесие второго рода, которое я называю несовершенным равновесием или неполным сбором. По его словам, равновесие первого рода, которое я назову совершенным равновесием или полным сбором, достигается тем, что руки действуют без шенкелей, а шенкеля без рук. Но здесь Боше глубоко ошибается: если он в конце концов и нашёл равновесие первого рода, то благодаря высокому поставу головы и шеи, который он принял к концу своей деятельности, когда уже не мог садиться на лошадь. Он не мог получить полный сбор, ставя голову и шею своих лошадей так, как это делал. Голова была слишком низко, а шея сгибалась посередине: поэтому лёгкость неизбежно время от времени от него ускользала.

Что касается получения полного сбора воздействиями рук без шенкелей и шенкелей без рук, это попросту нелепо.

В четырнадцатом, последнем издании книги Боше, на с. 82, читаем: «Мой метод настолько ставит лошадь в зависимость от всадника, что при сочетании воздействий шенкелей и рук малейших наших движений достаточно, чтобы направлять по нашей воле пружины этого могучего животного». Нет ничего вернее. Но почему в том же издании, на с. 178, он утверждает, что единственная настоящая верховая езда должна вестись «шенкелями без рук и руками без шенкелей»? Как он не увидел, что эти два утверждения противоречат друг другу? Шенкеля всадника призваны делать лошадь смелой в заду, а рука — мягкой во рту. Без одновременного участия этих двух средств управления можно показывать фокусы, но хорошей верховой езды быть не может.

Впрочем, то, что Боше ошибался, полагая, будто нашёл совершенное равновесие с «шенкелями без рук и руками без шенкелей», доказывается тем, что он выезжал лошадь обоими средствами управления и лишь позже доходил до того, чтобы пользоваться одним без другого. Да и поскольку шенкелями приходится пользоваться, чтобы дать посыл, а рукой — чтобы направлять, он спешил вернуться к обоим средствам.

При таких условиях зачем отказываться от средства управления, к которому приходится прибегать каждую минуту? Нужно доказательство? Попробуйте выполнять работу в два следа без шенкелей: ничто не укажет лошади, что должен двигаться зад, особенно если вы требуете движений в два следа на галопе или на пассаже. Попробуйте потребовать испанскую рысь, опять же без шенкелей: лошадь немного поднимет передние ноги на месте, но ничто не даст ей посыла, необходимого, чтобы пойти рысью. Смените средства и потребуйте той же работы, не пользуясь руками. Действие шенкелей, вызывающее подъём и вытягивание передних ног, приведёт к тому, что лошадь резко бросится вперёд, потому что ничто её не удерживает и не поднимает перёд. Так же будет и во всех элементах.

Признаю, однако, что, когда воспитание школьной лошади доведено до последней степени тонкости, она выполняет, можно сказать, все движения без помощи средств управления: чтобы добиться этого, достаточно их ей указать свободными поводьями и простым касанием брючины. В сущности, это лишь вопрос оттенков; но всё искусство как раз и состоит из оттенков.

Как бы то ни было, раз Боше признаёт, что у него было лишь равновесие второго рода (неполный сбор), я вправе считать, что мои школьные лошади превосходят его лошадей: ведь вот уже десять лет я получаю то, что он называет равновесием первого рода, — полный сбор. Спешу, впрочем, добавить, что именно благодаря Боше я в поисках пришёл к этому сбору, который возможен только при очень высоком поставе головы и шеи. Кроме того, говоря, что мои школьные лошади превосходят лошадей прославленного мастера, я не притязаю на то, что они выезжены точнее, чем лошади Боше, поскольку те были выезжены совершенно точно. Я хочу лишь сказать, что получаю те же элементы высшей школы так же правильно, как мой учёный предшественник, но при гораздо более высоком поставе головы, шеи и ног, то есть при более полном равновесии, — требующем, следовательно, меньшего усилия, — и прежде всего с гораздо большим посылом.

В своих сочинениях о верховой езде Боше мало или совсем не принимает в расчёт нрав лошади вне манежа. Здесь, очевидно, пробел.

Дело в том, что Боше никогда не ездил вне манежа. Не будучи его учеником, я следовал за ним и изучал его во время его поездок по Австрии, Италии, Швейцарии и т. д. с 1847 по 1850 год. И за эти три года я ни разу не видел, чтобы он выезжал верхом. Утверждали — совершенно неверно, — что он плохо сидел в седле и потому не решался показаться на прогулке или на охоте. Этого допустить нельзя. Охотно признаю, что он не был таким порывистым и блестящим всадником, как граф д'Ор, что у него, быть может, не было непоколебимой крепости посадки последнего; но это не доказывает, что он боялся ездить вне манежа. Уже то, что он выездил многих лошадей, с полной очевидностью доказывает, что он крепко сидел в седле, потому что во время выездки всегда бывает более или менее жестокая борьба.

Значит, причины, мешавшие Боше выезжать, нужно искать в другом.

Боше, будучи новатором, а следовательно, исследователем, не испытывал никакого удовольствия, когда приходилось предоставить лошадь самой себе, как это делают на прогулке. Чтобы проложить нам путь, ему пришлось посвятить всю жизнь своему делу. Только оно его и занимало. Ездить, не работая, было для него лишь скукой. Вот почему Боше никогда не занимался прогулочной или охотничьей лошадью, её характером, тем, как на ней ездить и как ею управлять, и огромной разницей, которая отделяет манежную лошадь, замкнутую по его методу, от лошади для езды вне манежа, которой оставляют большую свободу.

Не ездя вне манежа, Боше никогда не пускал своих лошадей широкими аллюрами. Это ошибка, потому что лошадь очень легко переходит из вытянутого положения в сбор. Карьер, если только он не слишком затянут, хорош тем, что даёт лошади вытянуться, а это даёт ей отдых, меняя равновесие, и в то же время развивает и укрепляет её лёгкие.

Впрочем, главным недостатком Боше было то, что он постоянно держал лошадь замкнутой. Я же считаю правилом во время уроков выездки давать лошади вытягиваться после каждой уступки. Наконец, я убеждён, что вообще в ходе выездки нужно приучать лошадь время от времени вытягиваться на всех трёх аллюрах. Нет равновесия, нет положения, которое в конце концов не утомляло бы. Смените его — и к нему вернутся с удовольствием.

Последнее замечание. На странице 103 четырнадцатого издания своего труда Боше рассказывает о беседе, которая была у него в Берлине с немецкими офицерами, слывшими знатоками лошади.

Они говорили: «Мы хотим, чтобы наши лошади были впереди руки». Боше отвечал: «А я хочу, чтобы мои были за рукой и перед шенкелями».

Так вот, я не согласен ни с немецкими офицерами, ни с Боше. Лошадь должна быть перед шенкелями и слегка на руке. Всё тот же вопрос оттенков. Разве что речь идёт о строевых лошадях: тогда это уже далеко не оттенок, и здесь я полностью расхожусь с Боше. Осмелюсь даже сказать, что одного утверждения, будто лошади должны быть за рукой, достаточно, чтобы навсегда не допускать его метод в армию. Применение такого взгляда на практике могло бы привести лишь к нерешительности лошади, потому что направляет её рука. Лошадь всегда колеблется, когда не чувствует руки. А если она за рукой, она не чувствует поводьев. Со строевой лошадью нужно делать как раз обратное: она всегда должна быть решительно на руке.

Таковы главные положения метода Боше, в которых я расхожусь с прославленным мастером.

И всё же, повторяю, я отношусь к нему с самым искренним восхищением.

Боше был творцом, и все, кто занимается верховой ездой, должны воздавать ему должное как мастеру. Вместе с тем у него было великое достоинство: он не описывал ничего такого, чего не мог бы исполнить сам. Многие после него пространно писали о верховой езде, и нередко для того, чтобы описать великолепные движения, которые сами были бы в большом затруднении исполнить на своих лошадях. Боше же доказывал превосходство своей теории, применяя её на практике.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Чтобы стать законченным всадником или по крайней мере как можно ближе подойти к совершенству, нужно уметь выдержать пять следующих испытаний:

1. ездить на строптивой лошади;

2. скакать в стипль-чезе;

3. ехать в рысистых бегах;

4. скакать в гладкой скачке на галопе;

5. уметь выездить школьную лошадь и ездить на ней.

Ездить на строптивой лошади, когда речь идёт лишь о том, чтобы удержаться у неё на спине, — дело просто крепости посадки и смелости. Достаточно быть хорошим всадником и немного сорвиголовой. Но если удаётся чувством лошади предугадывать её сопротивления и предупреждать их, тогда это уже осмысленная верховая езда.

Стипль-чез я ставлю на второе место. Он требует большей крепости посадки и отваги. Здесь нужно быть прежде всего хорошим всадником, а не хорошим берейтором. Но стипль-чез требует меньше тонкости и чувства лошади, чем следующие испытания.

Рысистые бега, по-моему, стоят на третьем месте по тому, сколько суждения и знания нужно в них развить. Очевидно, что если жокей неверно определит, когда лошадь дошла до своего предела, он будет продолжать её посылать и легко заставит её перейти в галоп. Но судить здесь гораздо легче, чем в гладкой скачке на галопе, где нужно знать предел лошади, всё время держаться близко к нему и отдавать его лишь в нужный момент.

На четвёртое место я ставлю гладкую скачку на галопе, считая, что даже просто приблизиться к таланту Ф. Арчера, Уоттса, Кэннона, Уэбба и других — уже настоящее искусство. Чтобы скакать в гладких скачках, нужно очень развитое чувство хода. Жокей, который плохо понимает, какой ход лошадь может выдерживать, не выдыхаясь быстро, никогда не поднимется выше среднего уровня. Если подумать, что предельная резвость скаковой лошади — почти километр в минуту, понятно, как трудно чувствовать ход с точностью до секунды-двух.

Если бы в скачке нужно было просто скакать друг за другом, это смог бы первый встречный. Трудность в том, чтобы задать и удерживать ход, который лучше всего подходит лошади, на которой едешь. Если не можешь поставить её где и как хочешь, не вступая с ней в борьбу, то по таланту остаёшься середняком.

Если жокей слишком сильно тянет поводья, лошадь выбивается из сил в борьбе с рукой. Страдает при этом не столько её рот, сколько спина и скакательные суставы. Отсюда усталость зада, которая не даёт лошади выложиться до предела на финише. Если же, напротив, жокей недостаточно сдерживает лошадь, она слишком рано развивает предельную скорость и точно так же выдыхается раньше времени.

Поэтому нужно иметь достаточно чувства лошади, чтобы не впасть ни в одну из этих двух крайностей.

Наконец, высшая ступень — уметь выездить школьную лошадь. Чтобы этого достичь, нужно в высшей степени обладать знанием, тонкостью, чувством лошади. Нужно ещё и точное знание сил лошади: только оно позволяет выездить её, не покалечив.

При выездке школьной лошади до крайнего предела доведено не только ощущение воздействий рук и шенкелей; сама посадка должна улавливать малейшие движения зада. Посадкой всадник чувствует, что происходит под ним. Поэтому он может пресечь малейшую ошибку и тут же вознаградить малейший знак доброй воли. В этом и заключается весь секрет выездки.

Более того, берейтор, который выезжает школьную лошадь, действует один и зависит только от себя. Каждую ошибку следует ставить в вину ему, как и каждое хорошо исполненное движение — его заслуга. Это верно только для школьной работы.

Скаковая лошадь, если назвать только её, проходит через множество рук — тренеров, конюхов, жокеев и т. д., — и каждый, если допущена ошибка, может свалить её на соседа. Только школьная лошадь — всецело творение того, кто её выездил. В ответ на критику Боше граф д'Ор сказал однажды: «Я не дрессировщик лошадей». Что же он тогда выезжал? Или слово дрессировщик резало ему слух? Я другого не знаю. Конечно, не следует путать берейтора, который тонко выезжает лошадь, с объездчиком, который делает с ней первую черновую работу, но осмелюсь сказать, что берейтор лишь тот, кто умеет выездить свою лошадь. Выездка — пробный камень берейтора. За дрессировщика свидетельствует выезженная лошадь.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Я давал представления в Брюсселе, когда граф д'Утремон пришёл просить меня дать сеанс с моими лошадьми в Королевском клубе, председателем которого он был. Он выразил желание, чтобы сеанс сопровождался устными объяснениями. «Ваши средства управления так тонки, — сказал он мне, — что мы не всегда вполне понимаем, какими именно приёмами вы добиваетесь того результата, который мы видим. Мы хотели бы знать, как вы получаете так много при столь малых усилиях. Дайте нам объяснения».

Сеанс состоялся в один из дней декабря 1890 года. Присутствовали все старшие офицеры, члены клуба. Я работал своих лошадей, но не так, как на представлении. То ставя лошадь правильно, чтобы получить нужный результат в правильных условиях, то давая ей неверное положение, чтобы показать его неудобство, и доходя до ошибки, я сопровождал каждую часть работы теоретическими объяснениями, которые тут же подтверждались на практике.

После сеанса офицеры 2-го полка гидов попросили меня через майора Фиве устроить для них курс.

Я согласился с величайшим удовольствием. Манеж 2-го полка гидов был предоставлен в моё распоряжение ежедневно с половины одиннадцатого до полудня. Курс состоял из тридцати уроков^[1].

Вот программа, которую я составил и которая была выполнена пункт за пунктом.

2-й ПОЛК ГИДОВ

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА КОРОЛЯ БЕЛЬГИЙЦЕВ

ПРОГРАММА РАБОТЫ ПО ВЫЕЗДКЕ,

ПРОВЕДЁННОЙ ПОД РУКОВОДСТВОМ

Г-НА

ДЖЕЙМСА ФИЛЛИСА

Первый урок.

Несколько дней работать лошадь на корде, на правую и на левую руку, чтобы сделать её послушной.

I. — Постановка; сдача челюсти: на месте, затем в движении. (Правая рука держит оба мундштучных повода в пяти сантиметрах от мундштука, высоко, чтобы поднять шею. Левый трензельный повод — в левой руке, которая подаётся вперёд, навстречу правой.)

Как только лошадь послушалась, приласкать и начать снова.

II. — Уступка шенкелю: заставить лошадь уступать правому и левому шенкелю.

2-й урок.

I. — Сдача челюсти: спешившись. — Та же сдача верхом.

II. — Укороченная рысь: 1) на левой диагональной паре ног.

— 2) На правой диагональной паре ног.

Облегчённая рысь.

III. — Плечо внутрь: на правую и на левую руку.

IV. — Обратный вольт.

3-й урок.

I. — Повторение 2-го урока.

II. — Перемена направления по диагонали: пройдя две трети диагонали, пойти в два следа (на обе руки).

III. — Плечо внутрь: повторить то же движение на обе руки.

4-й урок.

I. — Повторение 3-го урока.

II. — Укороченная рысь и перемена направления по диагонали.

III. — Подъём в галоп: на правую и на левую руку.

IV. — Постановка.

5-й урок.

I. — Повторение 4-го урока.

II. — Галоп по диагонали.

III. — На круге.

IV. — Перемена направления с переходом в рысь.

V. — Постановка.

6-й урок.

I. — Боковое сгибание головы относительно шеи (поводья держать как для сдачи челюсти).

II. — Галоп по диагонали.

III. — На круге и перемена направления.

IV. — Плечо внутрь.

V. — Галоп по прямой и перемена направления.

VI. — Постановка.

7-й урок.

I. — Рысь: постановка.

II. — Спешившись: сдача челюсти и боковые сгибания.

III. — Повторить сгибания в движении.

IV. — Укороченная рысь: постановка.

V. — Галоп и контргалоп.

VI. — Плечо внутрь.

VII. — Траверс.

VIII. — Сбор в движении.

8-й урок.

Повторение 7-го урока.

9-й урок.

I. — Повторение 7-го урока.

II. — Каденция рыси и постоянный сбор.

III. — Усилить постановку.

10-й урок.

I. — Та же последовательность работы.

II. — Собранная рысь и движения в два следа.

III. — Полуповорот на заду.

11-й урок.

I. — Повторение предыдущего урока.

II. — Галоп и контргалоп по прямой.

12-й, 13-й и 14-й уроки.

I. — Повторение работы 11-го урока.

15-й урок.

I. — Повторение предыдущей работы.

II. — Усиление сбора и постановки.

III. — Плечо внутрь на круге.

IV. — Траверс на круге.

V. — Галоп на месте.

16-й урок.

I. — Укороченная рысь. — Постановка.

II. — Спешившись: сгибание на мундштуке.

III. — Школьный шаг: плечо внутрь.

— Траверс.

Перемена направления в два следа.

IV. — На круге: те же движения.

V. — Галоп. — Контргалоп.

VI. — Перемена направления с переходом в рысь.

VII. — Полная постановка.

17-й урок.

I. — Та же последовательность работы.

II. — Усилить постановку.

III. — Полуповорот на заду.

18-й урок.

Повторение той же последовательности.

19-й урок.

I. — Рысь: постановка.

II. — Спешившись: сгибания на мундштуке.

III. — Школьная рысь: плечо внутрь. — Траверс.

IV. — Полуповорот на переду.

V. — Галоп. — Контргалоп.

VI. — Перемена направления на галопе: выйдя на противоположную стену, перейти в шаг и поднять в галоп постановкой головы (на каждую руку).

VII. — По прямой: галоп с правой ноги: несколько темпов, — шагом. — Галоп с левой ноги. — Повторить то же движение несколько раз.

VIII. — На круге: плечо внутрь. — Траверс.

IX. — На галопе: плечо внутрь. (Никогда не делать траверс на галопе, чтобы не приучать лошадь бочить.)

X. — Шагом: полная постановка.

20-й урок.

I. — Рысь: постановка.

II. — Спешившись: сгибание на мундштуке.

III. — Школьный шаг: плечо внутрь.

— Траверс.

Перемена направления в два следа.

IV. — На круге: те же движения.

V. — Галоп. — Контргалоп. — Перемена направления с переходом в рысь.

VI. — Полная постановка.

21-й урок.

I. — Сгибания на мундштуке (в движении, с высоко поднятой головой).

II. — Сбор. — Школьная рысь. — Плечо внутрь. — Траверс.

III. — Остановка. — Осаживание. — Вперёд. (Повторить то же движение несколько раз.)

IV. — Школьный шаг: полувольт и плечо внутрь по окончании полувольта (на обе руки).

V. — Галоп: по прямой.

Контргалоп: по прямой.

Перемена направления на галопе: выйдя на первый след, перейти в шаг и сменить ногу.

VI. — Полувольт на галопе: сменить ногу на первом следу.

VII. — Плечо внутрь: галопом. — На обе руки.

VIII. — На круге галопом. — Контргалоп на круге.

IX. — Шагом: полная постановка.

22-й урок.

I. — Повторение предыдущего урока.

II. — Галоп: через манеж вдоль.

Обратный вольт: выпрямить на той же ноге. — Сменить ногу.

III. — Обычный вольт с плечом внутрь. — То же движение на другую руку.

IV. — Шаг.

V. — Галоп с правой ноги. — Галоп с левой ноги. — Три темпа на одной ноге.

VI. — Шаг. — Полная постановка.

VII. — Подготовка к пассажу.

23-й урок.

I. — Повторение предыдущего урока.

II. — Под конец — более полная постановка.

III. — Подготовка к пассажу.

24-й урок.

I. — Повторение 22-го урока.

II. — С каждым днём более полный сбор, чтобы прийти к пассажу.

25-й урок.

I. — Повторение 22-го урока.

II. — Под конец — самая полная постановка.

26-й, 27-й, 28-й, 29-й и 30-й уроки.

I. — Повторение работы 22-го урока. Постановка всё более полная.

II. — Пассаж: несколько темпов. — Приласкать. — Начать снова.

Брюссель, 5 января 1891 г.

Майор, полковой адъютант, Ф. ДЕ ХАЗЕ.

Результаты были превосходны, о чём свидетельствует приводимое ниже письмо; приношу подписавшим его господам самую сердечную благодарность.

ДОРОГОЙ ГОСПОДИН ФИЛЛИС,

Теперь, когда вы готовите к выходу новое издание вашего Трактата об основах выездки и верховой езды, мы хотим засвидетельствовать вам наше восхищение превосходными принципами, которым вы нас научили.

Вы научили нас соединять в выездке осмысленную энергию с побеждающим терпением.

Никакой горячности! Никаких несвоевременных наказаний, столь вредных для успеха.

Поэтому, благодаря вашему методу и вашему руководству, мы сумели за тридцать уроков в совершенстве поставить лошадей самого разного нрава, не испортив ни одной из них, и должны признать, что принципы, которым мы следовали до сих пор, далеко не давали нам столь быстрых и столь удовлетворительных результатов.

Мы сочли своим долгом, дорогой господин Филлис, присоединить нашу дань похвалы к многочисленным свидетельствам восхищения, полученным вами со всех сторон, и просим вас принять уверения в нашем совершенном уважении.

Майор, полковой адъютант, Ф. ДЕ ХАЗЕ.

Капитан-командант, ЛАМБЕР.

Майор, ФИВЕ.

Лейтенант, СЕК. ЭРГ.

Капитан, ДЕ ФОРМАНУА.

Старший лейтенант, П. БИУРЖ.

Лейтенант, ЛЕ ГРАН.

Лейтенант, Г. ЖЕЙДЕЛО.

Капитан, М. ЛЕКЛЕРК.

Лейтенант, Ф. ДОК.

Старший лейтенант, граф ЖАН ДЕ МЕРОД.

Старший лейтенант, М. Д'ЭСПЕЛЬ.

Старший лейтенант, Р. ПИКЕ.

Старший лейтенант, ВАНЛОКЕР.

Капитан, БИА.

Должен заметить, что в Бельгии никому не пришло в голову упрекать меня за то, что я показываю своих лошадей в цирке. Напротив, в этой стране считают, что это единственное место, где может быть показана работа на лошади, и что берейтору так же естественно ездить верхом в цирке, как оперному артисту выступать в Опере или академику облачаться в зелёный мундир, чтобы откашлять речь под куполом Института. Должен вместе с тем заметить, что в Брюсселе я не встретил никакого недоверия военных к «штатскому». От берейтора требуют лишь хорошо знать то, чему он берётся учить. В самом деле, кавалерийские офицеры должны знать не только верховую езду, но и бесчисленное множество других вещей, которые оставляют им очень мало времени, чтобы довести науку верховой езды до её последних пределов. Отсюда необходимость специализации — как в обучении военного всадника, так и во всём остальном. Думаю, что верно передаю взгляд на эти вопросы офицеров бельгийской кавалерии, с которыми имел честь общаться.

ОГЛАВЛЕНИЕ

ПОСВЯЩЕНИЕ VII

ПРЕДИСЛОВИЕ IX

ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ XV

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I. Лошадь 3
II. Корм лошади 9
III. Ум лошади 10
IV. Влияние взгляда человека на лошадь 12
V. Влияние голоса человека на лошадь 13
VI. Ласка 15
VII. Наказания 16
VIII. Взнуздывание лошадей 18
IX. Мартингал 23
X. Седло 25
XI. Стремена 27
XII. Хлыст 30
XIII. Шпоры 30
XIV. Посадка всадника 31
XV. Посадка амазонки 40

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I. Работа на корде 53
II. Работа вблизи, движение вперёд 64

III. Постановка, прямое сгибание 69
IV. Как приучить лошадь спокойно стоять при посадке 88
V. Разбор поводьев 94
VI. Как научить лошадь уступать шенкелю и шпоре с помощью хлыста 98
VII. Лошадь под всадником. — Первые сопротивления. — Как с ними бороться 101
VIII. Шаг 111
IX. Остановка и стояние на месте 112
X. Повороты 115
XI. Боковые сгибания 122
XII. Повороты на переду и на заду 132
XIII. Школьный шаг 144
XIV. Осаживание 145
XV. Ramener, постановка и сбор. Чувство лошади 151
XVI. Боковые движения и движения в два следа 165
XVII. Рысь 175
XVIII. Галоп 188
XIX. Вольты и полувольты на галопе 198
XX. Смены ноги 202
XXI. Прогулочная лошадь 214
XXII. Пугливые лошади 230
XXIII. Лошади, которые бьют головой 236
XXIV. Лошади, которые несут 238
XXV. Прыжок 245
XXVI. Гладкие скачки 258
XXVII. Охотничья лошадь 262
XXVIII. Строевая лошадь 266

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I. Высшая школа верховой езды 301
II. Испанский шаг 303
III. Обратный пируэт на трёх ногах 314
IV. Обратные и обычные пируэты со скрещиванием ног 316
V. Осаживание без поводьев 317
VI. Балансе переда 319

VII. Балансе зада 321
VIII. Испанская рысь 324
IX. Плечо внутрь на галопе 330
X. Пируэты на галопе 333
XI. Смены ног в темп 336
XII. Смены ног на месте 343
XIII. Пиаффе и пассажи 344
XIV. Разница между пассажем и испанской рысью 364
XV. Змейка на рыси 365
XVI. Галоп на трёх ногах 366
XVII. Пассаж назад 370
XVIII. Пиаффе ballotté 372
XIX. Галоп на месте, галоп назад 375
XX. Новые элементы высшей школы 381
XXI. Школьная лошадь для дам 383

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Замечания о Боше 389
Заключение 409
Приложение 413

Париж. — MAY & MOTTEROZ, Объединённые книгоиздательства и типографии
ул. Сен-Бенуа, 7