Сев в седло, я сразу пустил кобылу прибавленным шагом. Она охотно отдалась движению, и я получил доказательство, что она не испытывает никакой боли. Затем я хотел перевести её в рысь — совершенно невозможно! Но мне всё стало ясно. Тогда я пустил её карьером метров на 500–600, затем вернулся тем же аллюром. Когда я проезжал мимо, герцог крикнул мне:

— Но нам нужна рысь!

— Мне тоже! — ответил я на скаку.

Я прогнал кобылу карьером около 1800 или 2000 метров тремя отрезками, всё время то атакуя её шпорой, то лаская. Я атаковал, чтобы лошадь шла вперёд, и ласкал, чтобы наградить её за движение.

На четвёртом отрезке, когда вес перешёл вперёд и кобыла вновь обрела былое равновесие, она пошла широкой рысью — своими прежними великолепными аллюрами.

Баронесса де Ротшильд села на свою кобылу на следующий день и ездила на ней годами, и лошадь больше не возвращалась к прежнему недостатку.

assuré par une « pincée » qu'elle avait les reins flexibles, je la fis seller et amener au Cours-la-Reine.

Aussitôt monté, je mis la jument au pas allongé. Elle se livra de bon cœur, et j'eus la preuve qu'elle ne ressentait aucune souffrance. Puis, je voulus lui faire prendre le trot : tout à fait impossible! Mais j'étais fixé. Je la mis alors au galop, à fond de train, sur 500 ou 600 mètres, puis je revins à la même allure. En passant, le duc me cria :

— Mais nous voulons du trot!

— Moi aussi! répondis-je, tout en galopant.

Je fis faire à la jument environ 1,800 ou 2,000 mètres, à fond de train, en trois reprises, l'attaquant et la caressant tout le temps. J'attaquais pour que la bête se portât en avant, je caressais pour la récompenser du mouvement.

A la quatrième reprise, le poids étant passé en avant, et la jument ayant retrouvé son équilibre d'autrefois, elle se mit au grand trot, avec ses magnifiques allures d'antan.

La baronne de Rothschild monta sa jument le lendemain et s'en servit pendant des années sans que l'animal retombât dans le même défaut.