Была у нас и большая борьба, чтобы приучить его к виду и щёлканью шамбриера — в расчёте на кнуты, которые он увидит и услышит вне манежа. Он от этого чуть не обезумел и, хотя я держал его на корде, перескочил через загородку у ворот, увлекая меня за собой к конюшне, как соломинку. Это повторилось несколько раз подряд. Под конец, совершенно вне себя, он ударился головой о стену и поранился под левым глазом. Так как кровь текла обильно, думаю, это принесло ему облегчение. Несмотря ни на что, я ему не уступил. Обтерев его губкой, я заставил его стоять рядом со мной. Я по-прежнему держал шамбриер, двигая им. Но думаю, что лошадь осталась скорее из страха снова удариться, чем из послушания.

В следующие дни были те же уроки с шамбриером. Ossun дичился меньше. Однако он то и дело поглядывал на ворота и хотел в них проскочить. Но не смел: воспоминание о ране было ещё слишком свежо. Рана оказалась глубже, чем я думал: горячить лошади кровь значило бы задержать заживление. Так как он был спокойнее, я мог давать ему морковь и ласкать его.

14-го. — Казалось, Ossun понял, что не должен высовывать язык, потому что больше его не высовывал. Думаю, это была чистая случайность: не мог он понять за такое короткое время. Я об этом пожалел, потому что это мешало мне наказывать лошадь, как следовало бы.

Nous eûmes aussi une grande lutte pour l'accoutumer à la vue et au claquement de la chambrière en prévision des fouets qu'il verrait et entendrait au dehors. Il en devint comme fou, et, bien que je le tinsse par la longe, il sauta la barrière de la porte, m'entraînant avec lui vers l'écurie comme un fétu de paille. Cela se renouvela plusieurs fois de suite. A la fin, tout à fait exaspéré, il se jeta la tête contre le mur et se fit une blessure sous l'œil gauche. Comme il perdait du sang en abondance, je crois que cela le soulagea. Malgré tout, je ne lui cédai pas. Après l'avoir épongé, je le forçai à rester près de moi. Je tenais toujours la chambrière, en la faisant mouvoir. Mais je crois que le cheval est resté plutôt par crainte de se donner un nouveau coup que par obéissance.

Les jours suivants, il y eut les mêmes leçons avec la chambrière. Ossun fut moins farouche. Il regardait cependant beaucoup la porte et voulait la franchir. Mais il n'osait pas, le souvenir de sa blessure étant encore trop récent. Cette blessure était plus profonde que je ne pensais : échauffer le sang du cheval eût retardé sa guérison. Comme il était plus calme, cela me permit de lui donner des carottes et des caresses.

Le 14. — Ossun paraissait comprendre qu'il