Когда я встал справа от лошади, трудностей оказалось больше: во-первых, она наваливалась на меня, а во-вторых, не хотела идти вперёд. Обращение осталось тем же. При малейшем приближении моего хлыста Ossun приходил в ничем не оправданную ярость, терял голову, бросался прочь. Ничего не оставалось, как продолжать посылать его вперёд хлыстом и удерживать кордой или трензельной уздечкой, смотря по обстоятельствам. Через полчаса сильные вспышки утихли, и тогда у животного наступила прострация — совсем как у человека после нервного припадка.

Несмотря на этот признак, я безжалостно продолжал движение вперёд. Мне нужно было думать о злости лошади, а не о её усталости. Я хотел расстроить её намерение остановиться, чтобы передохнуть и снова рвануться с ещё большей яростью.

В конце концов нервы и мышцы расслабились, и злость лошади утихла. Она шла рядом со мной и спокойно давала себя вести.

jusqu'à ce qu'il restât tranquille, en apparence du moins, près de moi. Cela dura vingt minutes, puis je changeai de côté.

Quand je me plaçai à la droite du cheval, les difficultés furent plus grandes, d'abord parce qu'il se couchait sur moi et ensuite parce qu'il ne voulait pas avancer. Le traitement resta le même. A la moindre approche de ma cravache, Ossun se mettait dans une colère que rien ne justifiait, s'affolait, se sauvait. Il n'y avait rien à faire que de continuer à le faire avancer par la cravache et de le retenir par la longe ou le bridon, selon les circonstances. Au bout d'une demi-heure, les grandes violences s'apaisèrent, et alors il y eut prostration chez l'animal, absolument comme chez l'homme au sortir d'une crise nerveuse.

Malgré ce symptôme, je continuai impitoyablement la marche en avant. Je n'avais qu'à m'occuper de la colère du cheval et non de sa fatigue. Je voulais déjouer son intention de rester en place pour se reposer et pouvoir repartir avec plus de violence.

Finalement, les nerfs et les muscles se détendirent et la colère du cheval s'apaisa. Il resta près de moi et se laissa tranquillement conduire.